так уж она и плоха… Впрочем, за это я не слишком переживала – все знают, какая Рашель лгунья.

Впервые за все то время, что мы сидим в Садах, она наконец на меня смотрит. Мое сердце снова пронзает боль. Невозможно поверить, что я прожил целых десять лет без нее.

– Не только лгунья, но и неудачница, – с ухмылкой напоминаю я.

– Ну, не скажи. В итоге ей ведь досталась брошь, о которой она так мечтала. А это вполне себе удача.

– Все равно она в проигрыше. Но объясни, почему ты не приняла титул? Почему решила отказаться?

– Одна очень мудрая женщина сказала, что выбор всегда за мной. Не сомневаюсь, что у каждой придворной дамы есть свои причины, чтобы жить такой жизнью, и я их не осуждаю. Но это совсем не для меня. Не нужна мне любовь всех мужчин Парижа, если дело лишь в том, что у меня на груди блестит золотая брошка.

– Неужели и герцог не нужен? – спрашиваю я. Вопрос срывается с губ, не успеваю я прикусить язык. Остается надеяться, что Эви не рассердится. Когда я увидел их сегодня вместе… для меня точно солнце померкло.

– Герцог – хороший человек. Добрый, самоотверженный, заботливый. Но выяснилось… – она снова смотрит на меня, – что мое сердце принадлежит другому.

Я прикусываю губу, стараясь скрыть ликование. Голова идет кругом.

– Я так счастлив! Правда, переживаю, что испортил твой первый бал. Ты и одной песни протанцевать целиком не успела.

– Ничего страшного, – говорит она. – Там все равно было слишком людно. Да и танцор из меня ужасный.

Я встаю, отряхиваю штаны и протягиваю ей руку.

– Давай все исправим? Танцуй – как угодно, хоть все ноги мне оттопчи.

Эви задерживает на мне взгляд. Серебристый лунный свет ласкает ее кожу. Она долго не двигается, но, когда мне уже начинает казаться, что меня отвергли, все же берет меня за руку. Я притягиваю ее к себе.

Мы соединяем ладони и сплетаем пальцы, но мне этого мало, и я прижимаю наши соединенные руки к груди. Второй рукой я скольжу сначала по ее оголенным ключицам, потом по линии талии и, наконец, кладу ладонь ей на спину. С наших губ срывается вздох. Я привлекаю Эви к себе – как можно ближе.

Мы танцуем под звездами, на которые любовались всю жизнь. Те же звезды видны и из окна пекарни, и из Версальского дворца, они помнят, как Эви гуляла среди апельсиновых деревьев с родителями в те времена, когда семье еще жилось голодно, и хранят запах моей мамы.

– И как ты так быстро сюда добрался? – спрашивает она, нарушая молчание. – Мы в экипаже целую вечность тряслись.

– Как оказалось, у меня теперь есть новые друзья с лодкой, а Сена любезно готова доставить путников куда угодно.

– Не может быть! – восклицает она. – Дом с ребятами подвезли тебя к Садам?

– Ага! – подтверждаю я и киваю на реку. – Наверное, они по-прежнему стоят у причала и веселятся на славу. Я еле отговорил их идти со мной. Каждый хотел порвать Жюльена в клочья.

– Пф-ф-ф, Жюльен, – фыркает Эви. – Избавь меня от этого имени, пожалуйста.

– Я встретил его по дороге к тебе. Весь мокрый, точно щенок. Сказал, что это ты его в озеро толкнула! Жаль, я этого не видел!

– Мне тоже, – со смехом говорит Эви. – Я его раскусила сразу же, когда заметила, что Франциск не свернул к пекарне. Сначала подумала, что просто выйду из экипажа и отправлюсь домой пешком, но потом мне слишком захотелось его проучить. Так что я сделала вид, что его затея удалась и завтра ему будет о чем посплетничать в школе. Собственно, так и есть. Хотя, пожалуй, про себя самого он рассказать не решится, – ее пухлые губы изгибаются в улыбке.

Я тоже смеюсь.

– Да уж наверняка.

– Погоди, что это на тебе надето? – спрашивает она, вскинув брови, и внимательно рассматривает мой наряд. – И что ты сделал с волосами?

– Дом и Селеста придумали мне новый образ, – говорю я.

– Хм… Наконец-то нарядили тебя, а не меня. Мне нравится.

– Отлично! – я улыбаюсь.

Спустя секунду она вздыхает.

– А что теперь будет с домом твоей мамы, раз я отказалась от титула?

– Ничего. Он так и останется моим. Выяснилось, что угрозы Жюльена – просто блеф.

– Как здорово!

Прокашливаюсь, пытаюсь подыскать слова, чтобы задать вопрос, который никак не идет у меня из головы с тех самых пор, как я узнал, что дом принадлежит мне.

– Знаешь… Лондон – весьма интересное место. Там полно высококлассных модельеров. Тех, у кого можно поучиться ремеслу.

– Серьезно?

Киваю.

– Ага. А еще там издают одну замечательную газету, в которую я попробую предложить свои статьи после выпуска. Если у меня все получится, может, как-нибудь приедешь в гости?

– Посмотрим, – отвечает она. – Может, нам пари заключить? – ее губы трогает лукавая усмешка.

Я пробегаю подушечкой большого пальца по ее скуле. Кажется, что расстояние между нами невыносимо огромное. Осторожно обхватываю ладонями ее голову и притягиваю к себе, а потом целую. Сначала нежно-нежно, но когда она тянет меня за рубашку, когда отвечает на мою ласку, то вдруг понимаю, что не желаю пить эту сладость по чуть-чуть. Наши губы приоткрываются и сливаются снова и снова, а дыхание тут же сбивается. На вкус Эви точь-в-точь как мед, сделанный из сирени и клементины. Как самый первый день лета.

Наконец мы отстраняемся друг от друга. Звездный свет освещает ее лицо. Вот она, пекарская дочка, девушка, похитившая мое сердце.

– Если еще хотя бы раз мне соврешь… – начинает она.

– Ой, за это не волнуйся. Я слишком боюсь Джозефину, – уверяю я.

Эви улыбается, а я снова льну к ней губами – нам еще столько поцелуев предстоит наверстать!

Глава тридцать четвертая

ЭВИ

Добавляю последние штрихи к юбке для одной из клиенток Жака, когда в комнату заглядывает отец.

– Что, даже в день рождения не можешь от работы отвлечься?

– Мне надо было кое-что закончить, – сообщаю я, делаю последний стежок и закрепляю нитку. – Готово! Теперь я свободна!

– Очень вовремя. К тебе гость!

Я настороженно смотрю на него. Когда отец в прошлый раз говорил такое, оказалось, что внизу меня ждет несчастный крысеныш Жюльен Бельгард.

Его темные усы вздрагивают, когда он улыбается.

– Думаю, ему ты будешь рада, – говорит он и подмигивает.

Я вешаю юбку на спинку стула и спешу вниз.

Бо стоит у прилавка спиной к лестнице и постукивает пальцами по витрине.

– Если заляпаешь стекло, папа тебя убьет, – предупреждаю я.

Бо оборачивается и одаривает меня