потом ведет в Сады, в свое печально известное логово, где начинает к ним приставать, а на следующий же день бросает и разбалтывает в школе все личные подробности этой истории.

– Вон туда, – Селеста указывает нам на небольшой причал, которого я раньше не заметил. Он ближе и к нам, и к Садам.

И вот мы наконец пристаем к берегу. Всем троим моим спутникам не терпится навалять Жюльену – приходится их останавливать. Я рассказываю, что мне очень важно со всем разобраться самому. Они неохотно соглашаются, но вряд ли потому, что правда решили уступить. Скорее, пока работали веслами, алкоголь у них в желудках успел взболтаться, и теперь им всем хочется прилечь.

Дом кладет руку мне на плечо.

– Скорее спасай ее, – бормочет он и нетвердой походкой удаляется к носу лодки.

Если Жюльен и впрямь в Садах, я точно знаю, где его искать. Бегу сквозь ночной мрак, слабо разбавленный огоньками магазинов, огибаю кутил, которые вразнобой слоняются по улицам, и вдруг останавливаюсь, услышав стук копыт. Ладно, просто чей-то экипаж, подумаешь – сперва проносится в голове. Но звуки приближаются, а когда карета оказывается на участке, освещенном фонарями, я узнаю кучера.

– Франциск! – я со всех ног бросаюсь к экипажу. Это наша повозка!

– Месье Бельгард! Скажите на милость, что вы тут делаете в такой поздний час?

– Где он? Ты отвез их в Сады? – ору я.

– Да, господин, – устало отвечает кучер. – Месье Жюльен приказал отвезти его и мадемуазель Эви в Сады, но…

– Что «но»?

– В общем, когда мы добрались до места, я заметил, что мадемуазель Эви чем-то расстроена. Она вышла из экипажа и стала кричать на вашего брата, а потом убежала, а он бросился вдогонку.

– В какую сторону они побежали?

Франциск указывает на один из множества садовых входов, и я спешу к нему. Долго искать брата не приходится. Он сидит один на скамейке, весь мокрый, а на его светлые локоны налип склизкий мох.

– Что, явился принцессу свою спасать? – злобно шипит он и сплевывает сквозь зубы, пополнив лужицу, собравшуюся у его ног.

– Где она, Жюльен?

– Кто знает!

– Если ты ее хоть пальцем тронул, Жюльен, клянусь, я…

– Ой, да брось ты. Как только мы приехали, я попытался ее поцеловать – и тут же полетел в озеро. Вот ведь маленькая дрянь.

В другой день я, наверное, стащил бы его со скамейки и вышвырнул на улицу, но сегодня не хочется тратить время. Тем более что я понял одну вещь: такие как Жюльен и Рашель приносят боль всем вокруг, потому что пытаются заглушить свою собственную. Мне их даже жалко.

– Получается, принцессу даже спасать не надо, она и сама справилась, а? – с усмешкой говорю я. Жюльен в ответ только кривится. Оставляю его в одиночестве, грязного и мокрого – и поделом. – Доброй ночи, Жюльен.

В Садах освещения нет – только лунный свет указывает мне дорогу. Куда ни кинь взгляд, повсюду огромные кусты размером с целые экипажи и сотни тропинок, потеряться здесь – раз плюнуть, но, кажется, я знаю, где искать Эви.

Я прохожу под сенью глициний и оказываюсь у дальнего берега озера. Его воды мирно серебрятся в ночи. Мгновение – и водная гладь, хранящая отражение неба, взбаламучивается: ее покой потревожили камушки, вдруг запрыгавшие по поверхности. От них расходятся круги, и отраженье луны срывается в пляс.

А вот и нарушительница спокойствия – сидит в сверкающем платье под апельсиновым деревом. Я так и знал, что застану ее тут.

– Наскучил бал? – кричу я.

Эви кидает в воду еще один камушек, покрупнее. Он идет ко дну, подняв огромную тучу брызг.

– Что ты тут делаешь, Бо?

– Даже сам не знаю. Наверное, за апельсинами пришел, – я киваю на местечко на траве рядом с Эви. – Можно сесть?

Она пожимает плечами:

– Если хочешь.

Она гладит камни, лежащие на берегу. Смотрит то на них, то на воду, лишь бы не на меня.

Какое-то время мы молчим. Кажется, это нужно обоим. Но потом я вспоминаю совет Дома о том, что я должен показать Эви настоящего себя. А для этого есть только один способ – надо сказать правду. И я говорю:

– Знаю, тебе это не так важно, но хочу, чтобы ты услышала: мне очень жаль, что все так получилось. Жюльен был прав в одном: я действительно согласился заключить пари ради наследства и пообещал сделать из тебя Цветок Бельгард. И первое время это была моя единственная цель. Поэтому-то я и стал печатать «Бумажные сердца». И делал все остальное. Я и представить не мог, что ты изменишь всю мою жизнь, Эви, но так и вышло. С самого первого вечера в театре, когда мы пробирались под сценой, чтобы найти место получше, когда я познакомился с Домом, Башем и Селестой, больше узнал о твоем детстве, рассказал тебе о своей маме – с тех самых пор я стал острее чувствовать жизнь, я почувствовал себя собой так отчетливо, как никогда прежде. Я уже говорил, что ты научила меня верить в себя, и это не пустые слова. Если ты больше никогда не захочешь со мной разговаривать, я пойму. Но хочу, чтобы ты знала: я до последнего дня буду благодарен тебе за все это. И за тебя саму.

Эви долго молчит. Цикады поют свои песни, стайка головастиков суетится почти у самой поверхности озера. Теплый ветер лижет упавшую листву, несет ее в новый дом. Эви тихо наполняет воздухом легкие.

Потом поднимает голову и смотрит на звезды. Тяжело выдыхает.

– Я знаю, что Жюльен кое о чем умолчал, когда говорил о пари, – произносит она наконец. – А потом проболтался, и выяснилось, что у тебя отобрали бы мамин дом, проиграй ты в споре.

– Он тебе это сам сказал?

– Вроде того, – Эви натянуто смеется. – Думаю, это вышло случайно. Просто алкоголь развязал ему язык.

Киваю. За Жюльеном такое водится.

– Я не оправдываю твой поступок, – продолжает Эви, – и то, что ты сделал на меня ставку. Я этого не заслуживаю. Никто такого не заслуживает. Но теперь, пожалуй, понимаю, почему ты так долго держался за это пари. Если бы кто-нибудь захотел отнять у меня пекарню, как Жюльен у тебя – мамин дом, я бы сделала все возможное, чтобы этому помешать. – Она берет с земли камень и перебрасывает его из ладони в ладонь. – Еще я знаю, что на самом деле ты не целовал Рашель. Это она тебя поцеловала. Но это мне уже не Жюльен рассказал. Рашель поделилась с Лолой, а Лола пришла с этой новостью ко мне. Не