дательном падеже, глагол, существительное, характеризуемое инфинитивным оборотом) не отменяет их антитетичности. «Счастье быть русским поэтом» – достояние личное, «честь прикасаться[43] к победам» – общее (поколенческое). На фоне консонантного созвучия (все же при явной для москвича Самойлова оппозиции начальных согласных – [sch’:as’т’jь] – [ch’es’t’]) отчетливо ощущается контраст ударных гласных (а – е). Однако аллитерация и автореминисценции преодолевают (почти снимают) антитезу: «честь» входит в смысловое поле «счастья», которому во втором двустишье противополагается «горе».

Хотя анафора сохраняется, синтаксическая конструкция модифицируется. Антитезу строк сменяет антитеза двустиший, что подчеркнуто фонетической связностью третьей-четвертой строк (повторы, внутренняя рифма, аллитерации): «Мне выпало горе родиться в двадцатом, / В проклятом году и в столетье проклятом». Контраст ударных гласных в опорных словах двух первых дистихов («счастье» и «го́ре») парадоксально поддержан тождеством ударных в «счастье» и рифмопаре «двадцатом – проклятом». Фонетическая связность второго двустишья не отделима от его смысловой плотности, которая, однако, должна удивить читателя: понятно, почему двадцатое столетье – «проклятое», но чем провинился двадцатый год?

Ответ на этот вопрос в подтексте, стихах сверстника, друга и постоянного оппонента Самойлова:

Девятнадцатый год рожденья –

Двадцать два

в сорок первом году –

Принимаю без возраженья,

Как планиду и как звезду.

Выхожу, двадцатидвухлетний

И совсем некрасивый собой,

В свой решительный,

и последний,

И предсказанный песней бой.

(«Сон», 1956)

В соседстве цитаты из «Интернационала» ироническая реминисценция вступления «Облака в штанах» актуализует тему смерти поэта (хоть и не на войне случившейся); напомним цитацию тех же строк в стихотворении, где смерть отождествляется со сном:

Ты спал, постлав постель на сплетне,

Спал и, оттрепетав, был тих, –

Красивый, двадцатидвухлетний,

Как предсказал твой тетраптих.

[Пастернак: II, 64]; ср.: [Маяковский: I, 179]

Слишком юный для лагеря,

Слишком старый для счастья:

Восемнадцать мне было в тридцать седьмом.

(2-я половина 1950-х)

В девятнадцатом я родился,

но не веке – просто году.

А учился и утвердился,

через счастье прошел и беду

все в двадцатом, конечно, веке

(а в году я был слишком мал).

В этом веке все мои вехи,

все, что выстроил я и сломал.

‹…›

Век двадцатый! Моя деревня!

За околицу – не перейду.

Лес, в котором мы все деревья,

С ним я буду мыкать беду.

(«Двадцатый век», 1967) [Слуцкий: I, 97, 260; II, 128]

Слуцкий, усмешливо обыгрывая дату своего рождения, принимает XX век полностью; Самойлов отказывается дифференцировать одинаково «проклятые» года (1920-й сто́ит 1919-го и любого иного). Но Самойлов, несомненно, помнит и иную общую аттестацию, выданную другом-соперником уходящему столетию в неопубликованных стихах («Ведь он еще не кончился, / Двадцатый страшный век» – «Еврейским хилым детям…», конец 1950-х), и его характеристику одного из временных периодов (тоже не попавшую в печать):

Конец сороковых годов –

сорок восьмой, сорок девятый –

был весь какой-то смутный, смятый.

Его я вспомнить не готов.

Не отличался год от года,

как гунн от гунна, гот от гота

во вшивой сумрачной орде.

Не вспомню, ЧТО, КОГДА и ГДЕ.

В том веке я не помню вех,

но вся эпоха в слове «плохо».

Чертополох переполоха

проткнул забвенья белый снег.

Года, и месяцы, и дни

в плохой период слиплись, сбились,

стеснились, скучились, слепились

в комок. И в том комке – они.

(Конец 1960-х) [Слуцкий: I, 297; II, 322]

Самойлов опровергает Слуцкого, апеллируя к его же стихам, расширяя позднесталинский (условный) «век» до всего столетия и напоминая о выговоренном Слуцким эпитете «страшный».

Спор с другом отражает спор с самим собой, организующий весь итоговый цикл. Двустишье о го́ре должно читаться на фоне открывающей цикл строки: «Год рождения не выбирают…». Напрашивающаяся параллель – «Времена не выбирают, / В них живут и умирают» (1978) [Кушнер: 162] – скорее всего, здесь не работает: за полтора с лишним десятилетия до Кушнера было написано: «А кто недоволен веком, / А кто недоволен эпохой – / Пускай себе выбирают / Какую-нибудь другую – / Какую-нибудь… любую!» [106]. (Стихотворение «Деревья в двадцатом веке…» (1960?) было напечатано лишь однажды («Знамя». 1962. № 8), в прижизненные книги не включалось. Вопрос о знакомстве с ним А. С. Кушнера едва ли разрешим.) Обреченность своему времени (невозможность из него выйти) – общая тема Самойлова и Слуцкого, но оценка эпохи, ее движения и собственных отношений с «временами» у обоих поэтов не статична (раз и навсегда задана), но изменчива и трагически конфликтна.

История века как последовательности разноликих десятилетий развернута Слуцким в потаенном стихотворении «Двадцатые годы, когда все были…» (конец 1950-х – начало 1960-х) с мрачным финалом. В пятидесятые – с точки зрения поэта лучшие годы столетия – выжившие не ценили своего счастья: «Мы сравнивали это (довоенное и военное прошлое. – А. Н.) с новизною, / Ища в старине доходы и льготы. / Не зная, что в будущем, как в засаде, / Нас ждут в нетерпении и досаде / Грозные шестидесятые годы» [Слуцкий: I, 464]. Ответ на эту концепцию истории был дан в «Свободном стихе» («Я рос соответственно времени…», 1979?):

…в тридцатые годы

я любил тридцатые годы.

‹…›

А когда по естественному закону

время стало означать

схождение под склон,

я его не возненавидел,

а стал понимать.

В шестидесятые годы

я понимал шестидесятые годы.

И теперь понимаю,

что происходит

и что произойдет

из того, что происходит.

И знаю, что будет со мной,

когда придет не мое время.

И не страшусь.

[264–265]

Напомним еще раз, что хотя «Свободный стих» был напечатан в «Заливе», поэт включил его и в «Голоса за холмами», причем в зачинную часть: в седьмой книге нельзя было обминуть спор со Слуцким о времени, «сходящем под склон», и итогах двух параллельных судеб. Взаимоориентированные, обрамляющие итоговый мини-цикл «Год рождения не выбирают…» (с темой «естественно» приходящей, обусловленной «усталостью» смерти – «легче выбрать свой последний год») и «Мне выпало счастье быть русским поэтом…» корректируют полемические ноты «Свободного стиха»: можно не страшиться «не моего времени» (и сливающейся с ним смерти), но не замечать их нельзя; проклятость века и