будет против. Просто сегодня она ночует у своего мужчины. Так что ты можешь остаться.

Он выдыхает так, будто всё это время держал воздух в лёгких, и снова притягивает меня к себе. Ник пахнет дорогим парфюмом и... сыром. Отчего я хочу рассмеяться.

Но Янковский шепчет моё имя в губы, шепчет, как скучал и как ему этого мало, и все мои мысли превращаются в кисель. Его ладони скользят по моей талии, задерживаются на спине, и от одного этого касания у меня под кожей разливается жар.

Я направляю его в свою спальню, пока мы целуемся на ходу — неуклюже, торопливо, как подростки, которым негде. В спальне Никита на секунду останавливается, будто даёт мне последний шанс отступить. Он смотрит на меня так, будто запоминает: лицо, ресницы, дрожь на губах. Потом медленно снимает с меня сарафан, целует ключицы и плечи, и каждый поцелуй оставляет на коже горячую отметину. Я непроизвольно выгибаюсь навстречу, и Ник тихо хмыкает, проводит ладонью по моим рёбрам, будто успокаивает.

Я тянусь к его ремню, пальцы путаются — нервничаю, злюсь на себя за эту дрожь. Он перехватывает мои руки, целует костяшки и помогает расстегнуть всё быстро, уверенно. Ткань падает на пол беззвучно, и я слышу, как у меня в горле срывается короткий выдох.

Янковский откидывает покрывало в сторону и наконец опускает меня на постель, нависая сверху на вытянутых руках.

Я цепляюсь пальцами за его плечи и выдыхаю:

— Не смей мне больше делать больно.

Он замирает на мгновение — так, будто эти слова бьют точнее любых упрёков. Его взгляд становится тяжёлым, серьёзным.

— Не сделаю, — отвечает глухо. — Клянусь.

Он опускается ниже, и я целую его первой, позволяя себе снова быть живой.

Мы оба готовы, и когда он наконец-то входит в меня, это происходит осторожно, почти бережно, сантиметр за сантиметром, словно он у меня первый.

Наши взгляды прикованы друг к другу, когда он медленно выходит и снова подаётся тазом вперёд.

— Как же я скучал по тебе, Ника.

И в подтверждение его слов движения становятся уже глубже, сильнее, — и тут же он прячет лицо у меня в волосах, будто не выдерживает собственного чувства. Его дыхание горячее, тяжёлое; он держит меня за бёдра так крепко, что наутро останутся отпечатки. Кровать тихо скрипит, простыня собирается под моими пальцами гармошкой, и я вдруг ловлю себя на том, что перестаю думать. Вообще.

Остаётся только он — его ритм, его губы на моей шее, его тихое на каждом толчке:

— Моя… моя… моя…

Моё дыхание срывается на хриплые, бесстыдные звуки, которые я не успеваю контролировать. Тело отвечает ему без вопросов — как будто оно давно всё решило за меня.

Янковский ускоряется, у него нарастают короткие, злые вдохи — и вместе с этим во мне поднимается волна. Сначала тихая, потом всё сильнее, выше, как будто меня поднимает вода и уже не отпускает. Никита держит меня крепко, будто фиксирует на месте, и я слышу его глухой стон у моего уха.

— Давай…

И это звучит не как просьба, а как приказ, в котором слишком много отчаяния.

Меня накрывает. Резко, судорожно, до белых пятен под веками. Я сжимаюсь вокруг него так сильно, что он шумно выдыхает и на секунду замирает, утыкаясь лицом мне в шею. Сердце стучит где-то в горле, в груди, в кончиках пальцев — я будто вся превращаюсь в один пульс.

Он выходит из меня не сразу — задерживается, как будто не хочет отпускать даже физически. Потом перекатывается на бок, притягивает меня к себе, накрывает нас покрывалом и прижимает к груди так крепко, что мне становится тяжело дышать, но именно это и успокаивает. Его ладонь медленно гладит мою спину — от лопаток вниз и снова вверх.

Я лежу, слушаю его дыхание, чувствую на коже жар и солёный запах после секса, и на секунду мне кажется, что всё правильно. Что так и должно быть. Что никакой Оли и двух месяцев не существует.

Но реальность возвращается всегда, и я всё-таки говорю то, что должна была сказать сразу — чтобы не обмануть ни его, ни себя:

— Ник… я не вернусь с тобой в Москву. — Его ладонь замирает в районе лопаток. — Я остаюсь в Смоленске. Я буду жить своей жизнью, — произношу тихо, почти шёпотом. — Я даю тебе время… но не поставлю свою жизнь на паузу.

Он молчит секунду, крепче обнимает, и я чувствую его короткий выдох мне в волосы:

— Я тебя услышал, — говорит ровно. И сразу — будто ему сложно признаться в следующем: — Могу ли я надеяться, что ты не влюбишься в того блондина… или в кого-то другого?

Мне становится одновременно смешно и тепло. Ревность Янковского — как неуклюжий комплимент: грубый, прямой, но честный. Я хмыкаю и целую его в колючий подбородок — коротко, почти нежно.

— Обещаю, в отведённые сроки не влюблюсь, — шепчу, чувствуя, как губы у меня улыбаются сами. — Но потом…

Никита не даёт мне договорить. Перехватывает меня крепче, будто не хочет слышать слово “потом”, и вдруг начинает щекотать мне бок — там, где я самая чувствительная.

— Янковский! — вырывается у меня, и я уже не могу удержаться — смеюсь задорно, громко, как будто во мне снова есть воздух.

Он тоже смеётся — коротко, низко — и продолжает мучить меня щекоткой, пока я не начинаю извиваться в его объятиях.

— Никаких “потом”, — бурчит он мне в шею, продолжая свою пытку. — Мне это слово не нравится.

— Прекрати… я сейчас… — задыхаюсь от смеха, утыкаюсь лбом ему в грудь, — я тебе обещаю… только ты…

— Только я, — он резко прекращает щекотку, переворачивает меня на спину и нависает сверху. Его глаза блестят упрямо и живо. — Даже когда ты в Смоленске.

Я замираю, перестаю смеяться и просто смотрю на него снизу вверх. Внутри расправляется тёплое, опасное чувство: будто между нами снова появляется нитка — тонкая, но настоящая. Я тихо выдыхаю:

— Только я… даже когда ты с ней?

Он каменеет. Улыбка исчезает, взгляд темнеет, становится жёстким и серьёзным — таким, каким бывает только правда. Его ладонь скользит по моей щеке, большой палец задерживается у губ, будто он собирается стереть эти слова обратно, как лишнюю, болезненную строку.

— Я не с ней, Ника, — отвечает тихо, но очень твёрдо. — И не буду. Не так, как ты думаешь.

Я не отвечаю. Потому что мне не нужны сейчас объяснения. Мне нужно, чтобы он понял, как это звучит для меня.