— Ты сказал, что с Олей временно. А сколько это?

Он сдвигает брови, будто прямо сейчас считает сроки и риски, как всегда считает.

— Несколько госконтрактов плюс пара сделок, — отвечает. — Плюс банк. Отец хочет закрыть год без провалов, иначе партнёры из Эмиратов… — он запинается и, видимо, понимает, что мне плевать на детали. — Короче, мне нужно время, чтобы закрепить позиции.

— Звучит долго, — произношу глухо.

— Знаю, — выдыхает он. — Но если ты вернёшься со мной, всё будет проще.

Качаю головой.

— Проще не будет. Ведь ты и Оля, — констатирую, — для всех будете официальной парой.

Он молчит секунду. И это молчание — честнее всего.

— Да, — отвечает. — На публике — да. Но дома я буду весь твой.

Я откидываюсь на спинку стула. Внутри вдруг становится очень пусто и очень ясно.

— Никита, ты понимаешь, что хочешь от меня слишком многого? — спрашиваю, глядя ему прямо в глаза. Не для упрёка. Для фиксации. Чтобы он сам это произнёс и услышал.

— Понимаю, — отвечает он низко. И в голосе наконец появляется то, что я помню: голое мужское упрямство, без дипломатии и схем. — Но я хочу тебя. Я хочу быть с тобой. Засыпать и просыпаться только в твоей постели.

Как же мне хочется ему поверить. Отпустить обиду, прогнуться под обстоятельства и просто быть с ним — так, как было в Москве, когда мир сужался до нашей квартиры, кофе по утрам и его ладони на моей талии.

Но я не могу.

Больше я так не могу.

Я уже однажды прогнулась. Сначала под Глеба. Потом под Янковского.

И каждый раз платила собой.

Больше я так не поступлю.

— Я не могу так, — прикусываю нижнюю губу и прикрываю на пару секунд веки. Голос выходит тише, чем хотелось бы. — Прости, но я не могу, — добавляю уже устало, — я не умею делить мужчину. И не хочу учиться.

Он подаётся вперёд, будто хочет сократить расстояние, но останавливается — не решаясь дотронуться. И в этот момент я впервые считываю в его взгляде что-то похожее на любовь: нежность и потребность.

Мне кажется, что сейчас он готов сказать эти слова вслух. Но Ник их не произносит. Вместо этого говорит тихо, почти шёпотом:

— Два месяца, Ника. Дай мне два месяца.

Глава 52

У меня внутри всё замирает.

Два месяца.

В голове тут же всплывает календарь.

Два месяца — это шестьдесят один день и почти девять недель. Я даже не знаю, зачем мозг так цепляется за точные цифры, будто арифметика способна приглушить боль. Будто если разложить это на дни, станет проще дышать.

Слишком долго, чтобы потерпеть. Слишком долго, чтобы не сойти с ума от ожидания, от его звонков, от мысли, что где-то рядом с ним другая.

И слишком коротко, чтобы по-настоящему изменить жизнь: выйти из этих фиктивных отношений, разрулить бизнес, не разнести всё вокруг.

Или всё это возможно?

Два месяца — компромисс. Но готова ли я к нему?

Я молчу.

С одной стороны, я готова послать его с этой просьбой обратно в столицу. Сказать: “Два месяца — это твой срок, не мой. Я не запасной аэродром”. Сказать всё то правильное, что должна сказать женщина, которая уважает себя.

Но с другой… меня что-то удерживает.

Не слабость даже — нет. Скорее память тела. Память о том, как с ним спокойно, когда он рядом. И страшная честность: я люблю его. Я люблю этого мужчину.

Делаю вдох — медленно, глубоко, чтобы не сказать лишнего на эмоциях.

— Что мне делать эти два месяца? — спрашиваю наконец.

— Всё, что захочешь, — отвечает он, тяжело сглатывая. — Я прошу лишь дать мне время всё решить. Пожалуйста. Единственное, о чём я прошу: не ставь точку сейчас.

Я смотрю на него — и понимаю, что он тоже не железный. В нём много упрямства и контроля, да. Но сейчас в его глазах появляется блеск, который похож на страх потерять. И он настоящий.

И от этого мне становится ещё тяжелее. Потому что если бы он был просто мудаком — было бы проще. Проще отрезать. Проще презирать. Проще забыть.

Я машинально кладу ладонь на живот.

Это стало привычкой за последний месяц — почти рефлекс. Пальцы сами находят эту зону, будто я пытаюсь защитить то, чего нет. Тест был отрицательный, и кровь на ХГЧ — ровный ноль. Организм просто испугался и сбился. И я вместе с ним.

Но если быть до конца честной с самой собой, именно эта пустота внутри мне не нравится. Не физическая даже — какая-то странная, тихая пустота на уровне ощущений.

Оказывается, я хотела, чтобы частица меня и Янковского зародилась во мне.

Наивно и глупо. Знаю. Особенно с учётом того, каким образом он сейчас спасает бизнес — и с кем. Но это ничего не меняет.

Я правда видела с ним общее будущее. И это будущее до сих пор цепляется за меня, как заноза: не даёт махнуть рукой и сказать, что мне всё равно.

Потому что это полная чушь.

Два месяца — это ведь не два года.

Чуть сильнее прижимаю пальцы к животу.

— Хорошо, Никита. Два месяца.

И тут же слышу внутри вторую фразу — противную, едкую, почти чужую:

Безхребетная Ника.

А через секунду Ник дёргает меня за руку — резко, на инстинкте, — и я оказываюсь в его объятиях. Тёплых, крепких, до боли знакомых. Наши губы сталкиваются. Он целует жадно, сминая мой рот так, будто у нас нет ни времени, ни права на паузы. Врывается языком, и когда наши языки наконец касаются, мы одновременно глухо стонем — как от облегчения.

Мои пальцы сами зарываются в его волосы на затылке, притягивают ближе. Я ненавижу себя за то, как быстро ломается моя принципиальность, и одновременно понимаю — это не про слабость. Это про то, как сильно я скучала.

По его запаху. По его теплу. По этой невозможной близости, в которой мысли замолкают.

Он отрывается первым — буквально на пару сантиметров, чтобы вдохнуть. Лоб касается моего виска, дыхание горячее.

— Можно я останусь у тебя на ночь? — спрашивает хрипло, с напряжением в голосе. — Я не бронировал номер. И если твоя мама не будет против…

Качаю головой.

Никита тут же хмурится, неверно истолковав мой жест, и в глазах мелькает то самое принятие, которое мне уже знакомо — как будто он заранее готовится к отказу.

Я быстро добавляю, пока он не отступил:

— Мама не