Ватага на берегу загомонила — кто-то с удивлением, кто-то с усмешкой, но я отсек лишний гвалт. В мире остались только я, враг и вода.

Крыв пошёл снова. На этот раз с опаской, крадучись. Клинок выставил перед собой, ноги полусогнуты. Его глаза рыскали по мне, ища слабину.

Я отступил ещё на шаг. Река плеснула выше колен. Холод кусал мышцы, ступни начинало сводить, но я загнал эту боль на задворки разума. Это мой капкан. Чем глубже Крыв залезет, тем тяжелее ему будет махать железом.

Крыв вошёл в реку следом. Шаг, второй. Течение сразу навалилось ему на ноги, сапоги хлебнули воды и потяжелели. Он ступал, вслепую щупая дно, боясь снова увязнуть в иле.

Я прочитал его бросок за миг до того, как он ударил. Волна дурной силы пошла от его пятки к правому плечу. Резкий выпад — прямой, быстрый тычок в живот.

Я скользнул вправо. Течение само подтолкнуло в спину. Нож Крыва снова вспорол пустоту там, где я только что стоял. Он грязно выругался, попытался довернуть корпус для реза сбоку, но сапог предательски поехал по скользкому илу. Крыв нелепо взмахнул левой рукой, пытаясь устоять на ногах.

Берег зашумел сильнее. Сквозь шум крови в ушах я уловил хриплые голоса — Гнуса, Рыжего, мужиков.

— Вали его, Кормчий!

— Води борова!

Крыв выпрямился. В его глазах плескалось изумление, граничащее со страхом. Он не мог взять в толк, почему лезвие режет только воздух. Я был медленнее, слабее, едва держался на ногах, но оставался неуловимым, как речной туман.

— Ты… — он хрипел, грудь ходила ходуном. — Ты и впрямь колдун… Чуешь удары, гад…

Я перехватил нож поудобнее, глядя прямо ему в переносицу.

— Много брешешь, Крыв. Дерись.

Крыв взревел и бросился в атаку. Теперь это была не осторожная проба, а яростная рубка. Град быстрых ударов — сверху, сбоку, наотмашь. Он хотел не зацепить, а прорубиться сквозь меня, как сквозь камыш.

Дар, выжимая из меня последние соки, чертил рисунок его шагов наперед. Я смещался за миг до удара. Сталь со свистом рвала воздух у виска, у горла, распорола рубаху на боку, но не достала плоти.

Голова раскалывалась. Дар жрал остатки сил с жадностью изголодавшегося волка. В глазах темнело. Я понимал: еще пяток таких вздохов, и я просто рухну в грязь замертво.

Крыв остановился, тяжело хрипя. Глаза остекленели от бешенства. Он видел перед собой не человека, а тень, которую невозможно поймать.

— Стой… — просипел он, сплевывая вязкую слюну в воду. — Стой и дерись, сука!

Я молчал, экономя дыхание. Берег зашумел, и в их криках прорезались новые нотки. Гнус и Рыжий глумливо улюлюкали. «Черная кость» почуяла кровь. Это добило Крыва.

— Хватит! — рявкнул он. — Я тебя на куски порву!

Он отбросил осторожность к чертям. Раскинул руки, как медведь, и бросился на меня нахрапом, решив продавить, прижать и тогда ударить.

Вода вскипела под его сапогами. Я не стал пятиться, а дождался, пока его скрюченные пальцы почти коснутся моей груди, и сделал резкий шаг влево, пропуская его мимо себя.

Крыв пролетел мимо, схватив пустоту. Его сапог предательски поехал по скользкому дну. Тушу понесло дальше, ноги разъехались, и он с всплеском рухнул плашмя в воду.

Брызги веером накрыли передние ряды. Берег разразился хохотом. Ржали гребцы, смеялись женщины, даже кто-то из «белых» презрительно хмыкнул. Грозный головорез вмиг стал мокрой курицей.

Крыв с трудом поднялся. С него ручьями текла грязная жижа, волосы облепили череп. Он вытер лицо ладонью, размазывая ил.

Толпа потешалась. Мужики откровенно скалили зубы, тыча в него пальцами. Крыв услышал этот смех. Поднял голову, обвел мутным взглядом крутой склон. Потом посмотрел на меня.

И в этот миг в нём что-то окончательно сломалось. Я увидел, как страх и унижение выгорели дотла, уступив место безумию. Он утробно зарычал. Перехватил нож обратным хватом и бросился вперед. Просто попер напролом, взбивая воду, как раненый секач, желающий лишь одного — забрать обидчика с собой на дно.

Я изготовился. Дар прочитал его последний, отчаянный бросок. Слепой удар, в который Крыв вложил всё, что осталось в его жилах.

За удар сердца до того, как вражеская сталь нашла мою грудь, я скользнул влево. Лезвие Крыва просвистело в толщине волоса от моего плеча, вспарывая пустоту. А я ударил в ответ. Наотмашь.

Мой нож распорол ему бок, жутко скрежетнув по ребрам. Его тушу протащило мимо, но я не отпустил его. Довернул корпус и вдогонку, с размаху вогнал лезвие ему в бедро. До самой кости.

Рёв Крыва перешёл на всхлип. Нога под ним просто сложилась, будто перебитая жердь. Он с плеском рухнул в грязную воду. Нож выскользнул из его пальцев и сгинул в жиже.

Смех на берегу оборвался.

Крыв с трудом перевернулся на спину, судорожно зажимая распоротый бок. Сквозь грязные пальцы толчками била темная кровь, окрашивая реку в ржавый цвет. Он смотрел на меня снизу вверх. В его глазах стоял ужас — он понял, что сейчас сдохнет.

Я с хрустом выдернул свой клинок из его ноги. Крыв скуляще завыл.

В груди клокотала злоба. Я шагнул к нему, занося окровавленную сталь, чтобы вскрыть его глотку и закончить дело. Оставлять его в живых нельзя.

— Железо упало! — вдруг сорванным голосом рявкнул Волк с откоса.

Его лицо перекосило. Видеть, как тощий новичок казнит матерого бойца, словно свинью — это был плевок в лицо всей «белой кости».

— Железо в воде! — снова крикнул Волк, глядя на вожака. — По Закону Берега — кто сталь выронил, тот проиграл! Лежачего пусторукого не режут!

Атаман шагнул к самой кромке воды.

— Остынь, Кормчий, — его бас ударил по ушам, перекрывая плеск реки и гомон толпы. — Волк дело говорит. Кровь пролита. Обида смыта.

Бурилом смерил взглядом скулящего Крыва:

— Опусти нож, Кормчий.

Лезвие замерло в пяди от шеи Крыва. Я тяжело дышал, глядя в его расширенные от ужаса глаза. Идти поперек слова Атамана сейчас, на глазах у всей ватаги — это испортить только что заслуженное уважение.

Я медленно опустил руку. Сплюнул в красную от крови воду рядом с его лицом.

Молча наклонился. Запустил свободную ладонь в ил, нащупал шершавую рукоять выпавшего ножа Крыва. Вытащил. Выпрямился, заставив деревянные от усталости ноги держать меня ровно.

Больше не глядя на скулящего врага, я развернулся и вышел из реки на твердый песок. Подошел к Бурилому вплотную и бросил грязный нож Крыва прямо к сапогам вожака.

— Суд чести состоялся, — сухо прохрипел я.