В груди шевельнулся холодный ком.

— Уверен, дед? — прищурился я. — Может, обойдется?

Щукарь мрачно хмыкнул:

— Не знаю, Ярик. Может и обойдётся, а может и нет, но Гнездо не первый год стоит. Нас ещё найти надо.

— Значит, эта соль — не только сытая зима, но и удавка на шею. Затянут или нет — лишь вопрос времени, — произнес я, переваривая услышанное. Ждать у моря погоды и гадать, чью мозоль мы отдавили, мне совершенно не нравилось.

— Скажи мне… А есть что-то ещё? Что-то… за что можно рискнуть по-крупному? Что-то ценнее соли?

Щукарь замер с кружкой у рта, а потом опустил её на колено. Взгляд его стал острым:

— С чего такой интерес?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным:

— Просто слышал краем уха. В походе слово проскочило. «Бусурмане». И что у них настоящего золота как грязи.

Лицо Щукаря потемнело. Морщины прорезались глубже. Несколько долгих вздохов он молчал, и в тишине слышно было только, как трещит полено в очаге.

— Слышал, значит… — наконец произнес он. — Языки бы им повыдирать, болтунам.

Он тяжело вздохнул, встал и прошелся по тесной избе. Остановился у крохотного оконца, затянутого бычьим пузырем, глядя в темноту.

— Правда это. Золота там столько, что реку перегородить можно. Только на Юге три силы есть, малёк. Все три нас, вольных людей, с радостью на кольях распнут.

Щукарь обернулся, и в его глазах загорелся недобрый огонь.

— Первые — заморские торгаши. Венцы. Они по Большой Воде ходят караванами, на огромных пузатых посудинах. Везут шелк, пряности, камни самоцветные. Один такой струг стоит больше, чем всё наше «Гнездо» вместе с людьми и потрохами. Сами они трусливые, но нанимают тяжелую пехоту в броне, сотню сабель на борт.

Щукарь скрипнул зубами. Он вдруг не сдержался и сплюнул на пол, словно во рту скопилась одна желчь, а его лицо перекосило от злобы.

— Вторые — это степная саранча. Ублюдки конные с арканами. Они всю степь под собой держат, от горизонта до горизонта копытами вытоптали. Жгут наши северные деревни, выгребают всё подчистую, тянут людей в полон, как скот. Сами-то они воды боятся как огня, но ты не думай, малёк, что это просто дикари в вонючих шатрах. Хера с два!

Старик вцепился узловатыми пальцами в край стола.

— У них там, на самом Юге, где река в Большую Воду впадает, каменные города отгроханы. Столица до небес стоит, стены на костях строены! А площади нашими же людьми забиты — невольничьи рынки от края до края. Сидят там в своих дворцах, жируют, заморских венцов доят как коров, дань за проход берут. Вся кровь севера туда течет, в эти их каменные пасти…

Я слушал, не перебивая, чувствуя, как сердце начинает стучать в ребра.

Заморские богачи. Дикая орда. Князья-предатели. Три жирные цели и настоящее, большое дело.

— Если там столько богатства, почему мы их не щиплем? — спросил я тихо. — Не сходим на Юг?

Щукарь посмотрел на меня как на умалишенного:

— Почему? Да потому что, чтобы выйти к Большой Воде, у нас только два пути есть. И оба гибельные! Первый — через Зеленую Глотку. Вода там широкая, глубокая, стрежень чистый, но там наши же ссучившиеся князья свои заставы поставили, чтобы мы их торговлю не баламутили. Цепи поперек реки натянули, на башнях камнеметы и лучники сидят. Там мышь не проскочит, не заплатив мыт. Сунемся туда — нас в щепу разнесут еще на подходе.

Старик помолчал и сел, ссутулившись, и добавил мрачно:

— А второй путь на Юг, в обход княжеских застав… по старому руслу. Чёртова Прорва он зовётся.

— И?

— И забудь, — отрезал Щукарь. — Это могила. Страшнее Змеиных Зубов вдесятеро. Настоящий лабиринт. Десятки проток, островов, тупиков. Течение бешеное, крутит так, что весла в щепу ломает. Дно гуляет — сегодня яма, завтра мель. Вода местами кипит — то ли ключи бьют горячие, то ли духи уху варят, не знаю.

Он понизил голос до шепота:

— А еще там живут «береговые черти». Лесные люди. Они реку знают. Сидят в камышах, бьют отравленными стрелами, топят лодки. Из Прорвы, парень, не возвращался никто. Сколько отчаянных уходило на Юг — ни щепки назад не приплыло.

Он посмотрел на меня серьёзно:

— Атаман наш — мужик неглупый. Он знает: Прорва — это смерть. Потому мы ходим на Север и на Запад, щиплем мелких купчишек. Живём скромно, зато живые.

Я кивнул. Лабиринт. Кипящая вода. Дикари. Звучало жутко. Для любого нормального человека это тупик. Но не для меня.

— А если найти способ? — спросил я, глядя в огонь. — Если изучить течение? Найти проход, где вода спокойнее?

Щукарь рассмеялся, без капли веселья:

— Эх, молодость… Ты думаешь, никто не пытался? Пытались. Лучшие кормчие, матерые волки. И где они? Раков кормят.

Он наклонился ко мне, заглядывая в глаза:

— Выкинь это из головы. Забудь про Прорву и про бусурманское золото. Это байка для дураков. Мечта Атамана, от которой он сам отказался, чтоб ватагу не сгубить.

Я посмотрел на свои ладони. Эти пальцы чувствовали дрожь реки. Дар рисовал мне карту дна прямо в разуме. Для «слепого» лабиринт смертельный. Для «зрячего» — это просто сложная дорога. Если я смогу провести корабли там, где никто не может…

Я получу всё силу и золото. Атаман будет зависеть от меня, а Волк — скрежетать зубами от бессилия.

Но не сейчас, — осадил я сам себя. — И не на этом корабле. Сначала нужно набрать вес и силу.

— Понял тебя, старик, — сказал я вслух, поднимая голову. — Сказка так сказка. Забыли про Прорву. Расскажи мне лучше про наших. Что у нас за сила?

Щукарь расслабился, видя, что я отступил от дурной темы. Поудобнее перехватил кружку.

— Сила… Ну, считай. Нас душ шестьдесят, может, семьдесят. Это если со стариками, бабами да детворой. Бойцов справных — три десятка. Гребцов крепких — еще два. Остальные — ремесленники, работные, семьи.

Он загнул узловатый палец:

— По воде ходим на одном ушкуе. Есть еще старый карбас рыбацкий. Лодка справная, легкая, человек на пять-шесть, да пара мелких долбленок. Не флотилия, конечно, но жить можно.

Я кивнул, запоминая. Тридцать рубак, двадцать гребцов. Полсотни мужиков, способных держать сталь. Не армия, но для быстрого налета хватит.

— А соседи? — спросил я. — Другие ватаги есть?

— А как же, — кивнул Щукарь. — Река длинная. Кто-то больше нас, кто-то меньше. Мы стараемся не пересекаться. У каждого свои… кормовые места. Но бывает, сходимся. Иногда торгуем, иногда кровь пускаем. Волчий закон. Но места всем хватает. Города-то богатые выше по