Я слушал, складывая в голове карту. Река — это дорога, кормилица и поле боя.

— А что дальше? — спросил я, глядя в темное окно. — Куда Река течёт? Где она кончается?

Щукарь прищурился, глядя в пустоту:

— Течёт она на Юг. Туда, где земли тёплые, где города каменные до неба, где шелка и пряности. В земли бусурманские.

Голос старика стал глубже:

— А дальше… говорят, там Большая Вода. Солёная. Края ей нет. Морем зовут.

Я помолчал. Море, значит.

— Зачем тебе это? — встрепенулся Щукарь. — Собрался бежать?

Я покачал головой:

— Нет. Просто хочу понять, где я. Каков мир вокруг. Я ж беспамятный.

— Понятно. Ну, теперь знаешь. Мы здесь, посередине. Живем одним днем.

Я сделал еще глоток отвара. Травы прогнали озноб.

— А Атаман? — спросил я. — Давно он вожак?

— Давно, — ответил Щукарь. — До него был Лютый. Тот сгинул в рейде. Мы напоролись на засаду, князь местный нас как курей в овине зажал. Половину ватаги тогда положили. Бурилом тогда был просто десятником, но он сумел людей собрать, прорвал кольцо, ушкуй вывел из-под огня. Вытащил нас с того света.

Щукарь уважительно качнул головой:

— После того случая его и выбрали. И не зря. За столько лет — ни одного провала, ни одной пустой зимы. Да, эта зима впроголодь была, но не голодная. Он мужик битый, осторожный. В петлю зря не лезет, но и своего не упустит, поэтому народ за него и держится.

Я кивнул. Атаман даёт стабильность. Люди помнят, как их пускали на мясо при прошлом вожаке, и ценят осторожность Бурилома.

— А Волк? — спросил я. — Он давно ему в спину дышит?

Щукарь скривился, сплюнул на утоптанный пол:

— Волк… у него дурная кровь играет. Он из благородных, ему наша осторожность — как кость поперек горла. Хочет славы, большой крови и золота. Считает, что Бурилом постарел, хватку потерял.

Старик посмотрел на меня серьезно, и его взгляд стал предупреждающим:

— Ты Волка не недооценивай, малёк. Он хитрый лис. В лоб на Атамана не попрет — кишка тонка против всей ватаги. Он будет ждать. Воду мутить, шептать по углам, ошибки ждать, и как только Атаман оступится — Волк ему глотку и перегрызет.

— И что ты думаешь? — спросил я тихо. — Кто кого?

Щукарь задумался, глядя на угли, а потом проговорил:

— Не знаю. Атаман сильнее опытом и уважением, но Волк моложе, злее. Если Атаман оступится — Волк его сожрет. Если Атаман удержит хватку — Волк будет ждать. Или сломается и уйдет искать удачи в другое место.

Он поднял на меня тяжелый взгляд:

— А ты… ты сейчас между молотом и наковальней. Атаман тебя ценит, пока ты даешь прок. Волк тебя ненавидит, потому что ты стоишь у него на дороге. Если Волк возьмет верх — ты первый, кому он пустит кровь. Понимаешь?

Я медленно кивнул:

— Понимаю.

— Тогда будь осторожен. Спи вполглаза.

Мы помолчали. Огонь в очаге догорал, бросая пляшущие тени на бревенчатые стены. Гнездо за окном затихало.

— И вот что, Кормчий… мне неважно, что ты там на самом деле помнишь, а что забыл. Ты ведешь корабль, приносишь добычу, ты не крыса. Это важно. А твое прошлое… — он пожал плечами. — Река взяла его. Пусть там, на дне, и лежит. Меньше знаешь — дольше живешь.

Он встал, потянулся до хруста:

— Всё, хватит лясы точить. Тебе отдыхать надо, ты цветом как утопленник. Только в баню сходи сначала. Парная еще теплая, я велел оставить. Смоешь с себя кровь да грязь, а то спать ляжешь — кошмары замучают.

Я посмотрел на свои грязные руки.

— Спасибо, старик.

Разговор со Щукарем был долгим, но нужным. Теперь есть о чем поразмыслить.

— Схожу к женщинам, — сказал я. — Обещал. Да и одежду надо добыть, не в рванье же ходить.

* * *

В окне поварни ещё горел тусклый свет. Я постучал. Дверь открыла Зоя. Увидев меня — перевязанного, умытого от грязи, но всё еще серого от усталости — она выдохнула с облегчением.

— Пришел…

— Я же обещал.

В избе пахло хлебным духом и сушеными травами. Дарья встретила меня у стола и взгляд ее был теплым.

— Живой, мастер. Ну, проходи. Садись.

— Некогда рассиживаться, — начал было я, опуская добычу на лавку.

— Цыц! — прервала меня Дарья властно, но без злобы. — Сначала поешь. На тебе лица нет, краше в гроб кладут. Дела потом.

Я хотел возразить, но нос уловил запах. На столе стояла миска с густющей ухой, с большими кусками рыбы внутри. Рядом лежал пирог и плошка с квашеной капустой.

Они накрыли стол как для дорогого гостя. Как для своего, вернувшегося из сечи.

— Ешь, — Зоя подвинула мне ломоть хлеба, глядя с заботой. — Пока горячее.

Спорить сил не было. Я сел и начал есть. Каждая ложка возвращала меня к жизни, разливаясь жаром по телу.

Женщины сидели напротив, подперев щеки руками, и смотрели как я ем. Пожалуй, в этом молчании было больше близости, чем в любых клятвах.

Когда миска опустела, я откинулся на бревенчатую стену, чувствуя блаженную тяжесть в животе.

— Спасибо, хозяюшки… Оживили.

— На здоровье, — улыбнулась Дарья уголками губ. — Теперь показывай, чего принес. Небось, опять рыбу?

Я молча развязал узел. Достал плотный мешок и стукнул им о доски стола.

— Не рыбу. Соль.

В избе повисла тишина. Дарья робко протянула руку, коснулась грубой ткани, словно не веря.

— Соль… — прошептала она. — Так много? Ярик, ты…

— Чистая, — сказал я тихо. — Слушайте меня внимательно. В общий барак я её не понесу. Пусть у вас лежит. Вам я верю как себе.

— Сбережем, — твердо кивнула Дарья, со всей серьёзностью глядя на меня. — Спрячу под печь, ни одна собака не унюхает.

— Не просто сбережем, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Берите оттуда сколько нужно. Не жалейте, ешьте вдоволь, солите рыбу на зиму. Не стесняйтесь. Если на мену надо — тоже берите. Остальное пусть лежит как запас. На черный день или на случай, если прижмет. Это теперь наш общий схрон.

Дарья шмыгнула носом, отвернулась к печи, поспешно пряча глаза. Для неё, вдовы с девкой на выданье, это означало, что страшная голодная зима отменяется.

— Спасибо, сынок… — глухо сказала она. — Век не забуду.

Я выложил на стол сверток красного сукна.

— А это — вам. Подарок. Сарафаны сшейте или на ленты пустите, чтоб нарядно было.

Зоя тихо ахнула, потянулась к яркой ткани, как завороженная. В этом грязном, сером мире такой цвет казался чудом.

Я хотел было встать, собираясь в баню, но Дарья вдруг всплеснула руками, оглядывая