Одобрительный гул стал громче. Люди Волка хмуро закивали, сжимая кулаки. Да и простые мужики нахмурились. Кровная справедливость — штука тонкая, и сейчас она была на стороне Волка.

Я стоял, поглядывая на Бурилома и на Волка. Посмотрим, что скажет вожак. Если он сейчас даст заднюю под рыком Волка — покажет слабину перед всей ватагой. А если пойдет напролом — может получить бунт прямо здесь, на чужой соли.

Атаман стоял у холодного очага, возвышаясь над площадью и смотрел на Волка спокойно, даже со скукой. Потом перевел взгляд на меня. Потом — на толпу.

Молчание затягивалось. Наконец Бурилом заговорил, веско роняя слова:

— Ты прав, Волк. Старый закон гласит: кто под сталь лезет — тому и кус жирнее.

Волк кивнул, но Бурилом не дал ему насладиться победой. Он шагнул вперед, нависая над бунтарем, и его голос внезапно ударил наотмашь:

— Только скажи мне, умник… Сколько стоит твоя жизнь? А жизнь всей ватаги⁈ Дешевле пая соли⁈

Волк поперхнулся воздухом. Ответишь «дешевле» — признаешь себя падалью. Ответишь «дороже» — сам залезешь в капкан.

Бурилом не стал ждать. Он развернулся к площади:

— Караван шёл ночью! Впотьмах! Кто из вас, слепых щенков, почуял бы его⁈ Кто вывел бы ушкуй из Кривули вслепую, не пропоров днище⁈

Он обвёл толпу бешеным взглядом:

— НИКТО! Мы бы дрыхли в кустах, как сурки! А добыча прошла бы мимо! И вернулись бы мы в Гнездо с голым задом, чтобы кору грызть до самой весны!

Атаман снова шагнул к Волку, придавливая его к земле взглядом:

— Ты говоришь, он просто деревяшку гладил? Да! Стоял! И держал ушкуй на стрежне, борт к борту, пока ты чужие головы рубил! Ты хоть раз пробовал удержать стянутые ладьи на дурной воде? У него жилы рвались, пока мы там железом махали!

Лицо Волка потемнело, налилось дурной кровью, но он смолчал. Крыть было нечем.

Атаман повернулся к людям, вбивая в их головы понимание ситуации:

— Он услышал купцов. Вывел нас из норы вслепую. Подвёл к борту, как по ниточке. А потом тащил перегруженную колоду обратно через гнилое болото, когда вы все подыхали на веслах!

Бурилом выдержал паузу.

— Он спас рейд и накормил ватагу. За это он получает два пая. Как старший. Я всё сказал.

Мужики из чёрной кости, особенно Щукарь, Гнус, Рыжий, Бугай, Клещ, смотрели на меня с уважением. Они на своей шкуре помнили тот адский труд на обратном пути. Остальные молчали. Атаман правильным словом переломил хребет бунту.

Бурилом повернулся ко мне. В его глазах уже не было ярости, только усталое удовлетворение вожака, который отстоял свою волю.

— Кормчий. Бери своё.

Я кивнул. Шагнул вперёд. Путь к добыче лежал мимо Волка. Мы встретились взглядами. В его глазах плескалась ненависть ведь я забрал кусок его славы и стал причиной прилюдной порки. Мой же взгляд был ледяным. Для меня Волк был просто корягой на реке, которую я прямо сейчас обошел по течению.

Атаман указал на кучку, отделенную для меня. Соли столько же, сколько взял Волк. Отрез добротного, плотного сукна. Два увесистых слитка железа.

Я наклонился. Закинул соль на левое плечо — вес придавил к земле, но я устоял. Сукно сунул под мышку. Железо сжал в правой руке. Развернулся. Мышцы, и так забитые до судорог после адских суток, жалобно скрипнули, но я выпрямился.

Два пая. Моя честная плата.

Я понёс поклажу к краю площади, туда, где складывали свое добро Щукарь и мужики. Положил аккуратно, не бросил.

Толпа провожала меня взглядами. В них читалось разное — зависть, недоверие, уважение, но рты у всех были плотно закрыты. Атаман признал меня. Закон соблюден.

Щукарь подошёл, когда я выпрямился, и улыбнулся:

— Взял свое, Малёк. Честно взял. И не слушай брехунов. Соль — она не пахнет, а брюхо греет.

Дулёж продолжился. Атаман выкликал следующие имена. Мужики выходили, кланялись, уносили свои доли. Я же смотрел на свою белую соль и железо. Первый шаг сделан. Кормчий обрел вес.

Когда последняя добыча обрела хозяина, Атаман опустил руки, стряхивая напряжение:

— Всё! Остаток — в Общий Котёл! Мужики — тащите на склад! А женщины — несите еду! Ватага гуляет!

Толпа радостно выдохнула, предвкушая пир, но тут из рядов гребцов вышел Крыв и двинулся к центру.

Его лицо здорово пострадало от моей «науки» на палубе — левый глаз заплыл, на скуле тоже синело пятно. Следы моего «воспитания» черпаком были налицо.

Смех на площади оборвался.

Крыв остановился перед Атаманом, выпрямился, а затем повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде плескалось бешенство.

— Атаман, — голос Крыва прозвучал хрипло. — На реке ты сказал — «решать на берегу».

Он сплюнул под ноги:

— Мы на берегу.

Атаман нахмурился, но смолчал. Слово вожака — закон. Он действительно это обещал.

Крыв сунул руку за пояс и резким движением выхватил нож. Лезвие хищно блеснуло в лучах утреннего солнца. Он поднял оружие и направил острие мне в грудь:

— Я вызываю его. За кровь. За обиду.

Его губы разъехались в жуткой улыбке:

— Здесь и сейчас. Нож на нож.

Глава 22

Не верь улыбке, не верь словам, Верь только делу и двум рукам.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

В звенящей тишине слышался только равнодушный плеск воды за спинами людей. Гнездо замерло. Мужики, потащившие кули к амбарам, застыли. Женщины прижали ладони к губам. Ребятня притихла. Десятки глаз сошлись на узком лезвии, направленном мне в грудь.

Вызов при всей ватаге. «Суд Чести» — древний закон любого бродяги. Когда один зовет другого на кровь при свидетелях, лезть поперек нельзя. Даже вожаку.

Толпа качнулась. Круг быстро и привычно выстроился сам собой, освобождая утоптанный пятак у холодного кострища.

«Чёрная кость» сбилась в кучу слева. Щукарь хмурился, стиснув бороду в кулаке. В его глазах я читал тоскливое понимание: старик видел, что я выжат досуха. Кормчий — да, ведьмак — возможно, но для поножовщины нужна крепкая рука и дурь в плечах, а я после двух суток на руле едва на ногах держался. Против тертого речного волка тощему пацану в честной драке не выстоять.

«Белая кость» встала справа. Волк скрестил руки на груди. На его лице расцвела довольная ухмылка. Судьба сама поднесла ему дар на блюде. Крыв уберет поперечного, а Волк останется чистым. Лучше не придумаешь.

Я перевел взгляд на Атамана. Бурилом стоял у очага, черный от гнева. Его огромные кулаки сжимались. Он бесился — не на меня и даже