горб. Глубина там — воробью по колено. Если нас туда стянет — распорем брюхо обоим судам, и добыча пойдет на дно вместе с нами.

— Правый борт — навались! — рявкнул я. — Уводи от камней!

Щукарь и мужики на правом борту вгрызлись лопастями в воду. Ушкуй рванул влево, тяжело волоча за собой сцепленный струг прочь от каменного горба.

На палубе струга бой распадался на короткие стычки. Здоровенный стражник в стеганке перехватил топор и замахнулся на Бугая. Наш здоровяк даже пригибаться не стал — с рыком отбил древко краем щита и с хрустом всадил свой топор стражнику прямо под ключицу.

Какой-то тощий мужик в богатом плаще с воплем полез на борт, пытаясь сигануть в реку. Клещ перехватил его в полете, рванул за шкирку на себя и бросил на палубу, но убивать не стал.

Течение наливалось дурью. Мы прошли мыс, и река здесь, как я и чуял, начала разгоняться. Вода тащила нашу сцепку всё быстрее. Абордажные канаты затрещали, натягиваясь как струны.

— Правый борт — табань! — крикнул я, чуя, как корму начинает крутить. — Держим! Канаты лопнут!

Щукарь с мужиками навалились на весла, работая в обратный грёб, чтобы осадить туши. Вода вскипела бурунами, древки выгнулись дугой.

Две ладьи выровнялись на стрежне. Купеческий струг, намертво стянутый с нами железными кошками, покорно осел в воде. Его левые весла торчали вразнобой, как переломанные лапы жука.

Сеча кончилась.

Я пощупал Даром течение, отыскивая две другие лодки. Пусто. Они даже не дернулись на выручку. Увидев нападение, погасили огни и рванули прочь во тьму, спасая шкуры и товар.

На палубе захваченного судна вопли стихли, сменившись сиплыми хрипами и стонами. Атаман стоял посреди побоища, тяжело дыша. Вокруг валялось с полдесятка тел.

— ДОБРО! — рявкнул Бурилом, перекрывая гул ветра. — Бросай железо! Падай ничком, кто жить хочет!

Тени на палубе зашевелились. Уцелевшие охранники со звоном побросали оружие. Гребцы так и остались лежать, вжимаясь в доски. Атаман даже не глянул на них.

Он повернул голову к нашему борту:

— Кормчий! Выводи нас к берегу, на тихую воду! Сейчас товар щупать будем!

Я навалился грудью на потесь. Удерживать две ладьи на стремнине — работа не для тощих рук, река так и норовила выкрутить руль, но я вцепился в гладкое дерево намертво.

Ватага, забыв об усталости, кинулась потрошить добычу. Срывали рогожу, вспарывали тюки.

Волк пнул один из свертков, заглянул внутрь:

— Сукно! Крашеное!

— Здесь зерно! Пшеница! — жадно отозвался другой боец.

Гнус, орудуя чужим брошенным топором, сбил замок с окованного сундука у мачты и присвистнул:

— Железо в слитках! Доброе железо!

Но Атаман прошел мимо тюков и сундуков. Он шёл к центру палубы, где лежали неприметные мешки из плотной дерюги. Резанул ножом веревку, развязал горловину. Зачерпнул содержимое ладонью и поднёс к рыжему свету догорающего факела.

Крупные, чистые кристаллы вспыхнули белой искрой. Бурилом медленно растер крошево пальцами и лизнул ладонь.

— СОЛЬ! — выдохнул он, а потом рявкнул во всю луженую глотку: — СОЛЬ!!!

Ушкуй разразился ликованием.

— Соль! Белая!

— Чистая! Не зря кровь лили!

Гнус хохотал как полоумный, Бугай потрясал окровавленным топором, даже суровый Щукарь на веслах довольно крякнул в бороду.

Я на миг опешил. Столько радости из-за белой крошки?

А потом в голове щелкнуло. Весна же. Скоро пойдет рыба на нерест. В это время чистая белая соль — дороже серебра. Без нее весенний улов запасти на зиму невозможно, и ватага будет грызть кору лютой зимой. Купец вез настоящее сокровище, и мы только что сорвали куш.

Атаман вскинул руку, обрывая гвалт:

— Перегружаем! Живо! Хватать самое ценное!

Ватага набросилась на добычу. Тюки с сукном, мешки с зерном, слитки железа и драгоценная соль полетели через борт. Палуба ушкуя на глазах превращалась в купеческий склад. Я навалился на руль, чуя, как ладья тяжелеет, грузно проседая брюхом в холодную воду.

Когда последний мешок перекочевал к нам, Бурилом спрыгнул на родные доски. За ним подтянулись его волки — воняющие потом и чужой кровью, с шальными глазами.

— Отваливаем! — рыкнул Атаман. — Канаты рубить! Кормчий, уводи нас!

Звонко ударили топоры. Гнус и Рыжий оттолкнули струг баграми.

С чужой палубы на нас со страхом пялилась уцелевшая команда. Трупов оказалось не так уж много — рубили только тех, кто хватался за железо. Я смотрел на отдаляющуюся ладью и чувствовал мрачное удовлетворение. Значит, моя ватага состоит из прагматичных речных волков, а не из бешеных мясников. С такими можно работать.

Я притушил Дар, сбрасывая с головы лишнее напряжение, и скомандовал:

— Правый — табань! Левый — навались! Отходим!

Перегруженный ушкуй неохотно качнулся, отваливая от разграбленного судна. Течение тут же подхватило нас, потащило вниз. Купеческий струг остался позади.

Мы уходили во тьму. Река несла нас прочь. Гребцы работали вполсилы, лишь подправляя ход. Я вел отяжелевшую ладью строго по стрежню, скупо «ощупывая» дно Даром — с таким весом любая мель распорет нам днище от носа до кормы.

На палубе стихало. Бойцы вытирали оружие. Команда ликовала, предвкушая сытую жизнь. Для них эти мешки были пределом мечтаний.

Ну а я слушал разговоры.

— Знатная добыча! Соль чистая, как снег! — радовался Лось.

— На всю зиму с лихвой, — хохотнул другой.

— Эх, бусурмане бы сейчас попались, а не эти лапотники, — сплюнул в воду старый боец, вытирая топор о ветошь. — Но и так грех жаловаться.

Я чуть приподнял голову.

— Какие бусурмане? — переспросил Лось.

— Те, что с Юга по большой воде идут. Из-за Чертовой Прорвы, — пояснил ветеран. — Вот там — куш так куш. Они с золотом ходят, с камнями, с шёлком. Одной такой ладьи хватит, чтобы свою дружину нанять и самому князем сесть.

— Размечтался, дурень, — хмыкнул его сосед. — Туда соваться — верная смерть. Прорва не пускает, там Зубы наши ручейком покажутся. Да и степняки по берегам лютуют. Атаман туда сроду не пойдет. Дураков нет голову класть.

Я замер. Руки на гладком дереве руля сжались сами собой.

Юг. Чертова Прорва. Золото. Одной ладьи хватит, чтобы свою дружину нанять.

Вот то, что мне нужно.

Соль — это просто способ пережить зиму, не сдохнув с голоду, а мне нужна казна, чтобы подняться над ватагой и стать силой. Если Атаман боится соваться в Прорву из-за гиблой воды, то для меня, с моим Даром — это распахнутая дверь.

Шаги по палубе прервали мысли. Атаман подошел ко мне, возвышаясь горой. Он посмотрел на меня сверху вниз, потом молча положил ладонь мне на плечо.

— Глаза у тебя зоркие, Кормчий, — произнес он рокочущим басом. — Или духи речные