не на Крыва, а на свой же капкан. Он сам загнал себя в угол обещанием «решать на берегу». Тормознет сечу — нарушит старый Закон. А вожак, ломающий закон, долго не живет.

В центре круга ждал Крыв, и стоял он крепко. Дурная кровь и злоба — лучшее зелье. Он был тертым речным псом, и людей потрошил не раз.

А я?

Двое суток на потеси выжали меня досуха. Мышцы забиты, руки дрожат. Мое тело сейчас — хреновый инструмент. Ум подсказывал: в честной рубке этот здоровый боров сломает меня в три удара. Откажусь — ватага растопчет и посадит на весло. Выйду в лоб — пустит мне кровь.

Значит, честной драки не будет.

Я сделал шаг вперёд. Вошёл в круг. Толпа выдохнула. Крыв криво оскалился, чуя легкую добычу:

— Ну⁈ Чё встал, щенок? Или портки обмочил? Думаешь, Бурилом тебя за спину спрячет?

Брал на слабо. Хотел, чтобы кинулся на него в слепой дури, но я молча опустил руку к поясу. Пальцы легли на шершавую рукоять того самого ножа, что я снял с Крыва на Старых Быках.

Я неторопливо потянул железо из ножен. Сталь блеснула на свету. Я поднял клинок так, чтобы видели все. И особенно — он.

По толпе прошел шелест. Ватага признала нож. Злая насмешка читалась ясно: я вышел резать Крыва его же сталью. Ухмылка сползла с разбитой морды Крыва. Глаза сузились, на шее вздулись толстые жилы. Это ударило по его гордости хлестче черпака.

— Свое железо узнал? — спросил я негромко, но в тишине мои слова услышали все.

Крыв глухо зарычал, стискивая рукоять:

— Я тебе этот нож в глотку забью, паскуда…

Я криво ухмыльнулся, глядя прямо в его заплывший глаз:

— Я принимаю твой вызов, Крыв. Видать, черпака тебе не хватило. Придется поучить еще раз.

Среди «чёрной кости» послышались смешки — мужики живо вспомнили ту порку на палубе. Эти смешки стеганули Крыва хуже пощечины.

Атаман вскинул руку, обрывая начинающийся шум.

— Тихо! — его бас придавил пятак. — «Суд Чести» объявлен! Правила дедовские, кровью писаные! Вызванный выбирает место и железо! Кто влезет поперек — ляжет рядом!

Толпа одобрительно зашумела. Закон свят.

Бурилом опустил на меня внимательный взгляд:

— Кормчий. Твое право. Где биться будете?

Я огляделся, прикидывая тактику. Крыв стоял в центре, на твердой, утоптанной земле. Здесь он — хозяин. Ноги не скользят, упор крепкий, можно вложить в удар весь свой вес. На этом пятачке он распорет мне брюхо за пару вздохов. Я слишком вымотан, чтобы скакать вокруг него зайцем. Мне нужно моё поле.

Я перевел взгляд за спины людей. Туда, где катила волны черная вода.

— На берегу, — громко сказал я. — У самой кромки воды.

Крыв каркающе загоготал:

— Решил утопиться, щенок? Чтоб не мучиться? Не надейся — я прирежу тебя раньше, чем жабры полезут.

Толпа забормотала. Мужики переглядывались, кто-то покрутил пальцем у виска. Драться в чавкающей грязи? С дуба рухнул?

Только Щукарь не скалился. Он прищурился, глядя на меня, потом скосил глаза на реку, потом снова на меня. В его светлых глазах мелькнуло понимание. Старый речной волк всё понял. Вода — моя стихия. Земля — чужая.

Атаман посмотрел на меня внимательно, но спорить не стал.

— Место названо, — отрезал он. — Крыв, бой у самой воды или давай заднюю и живи трусом.

Оскал Крыва сполз. Лицо потемнело. Отказ сейчас — клеймо до конца его недолгой жизни. Он харкнул в грязь, перехватывая рукоять ножа поудобнее:

— Пошли. Мне едино, где из тебя требуху пускать.

Ватага повалила к реке. Люди облепили крутой берег, выстроив живую стену. Атаман встал у самой кромки, рядом со Щукарём. Волк со своими псами занял место повыше, посматривая на нас свысока.

Мы встали друг напротив друга. Под ногами — чавкающее месиво из глины и песка. Я первым делом скинул башмаки и отбросил их в сторону. Встал босыми ступнями прямо в ледяную жижу. Пальцы тут же глубоко впились в песок, нащупывая твердь.

Крыв остался в обувке. Дурак. Кожаная подошва на мокрой глине скользит не хуже мыла. Он видать рассчитывал на дурь в плечах, а я — на мертвый упор.

Я отступил на шаг, пока ледяная вода не лизнула пятки. Дар тут же проснулся. Слабо из-за дикой усталости, но река отозвалась. Она дышала за спиной, текла прямо под кожей. Толчки течения передались в ноги, вымывая из головы муть. Здесь — моя вотчина. Поглядим, кто сегодня встретит закат.

Крыв шагнул ко мне. Глина чавкнула под его весом. Он был тяжел, как медведь, зол и уверен в своей силе. Атаман поднял руку:

— Готовы⁈

Крыв дернул подбородком, буравя меня взглядом. Нож в его кулаке чуть подрагивал, словно чуял чужую кровь.

Я перехватил рукоять трофейного клинка поудобнее, опуская лезвие к бедру. Втянул полную грудь сырого речного ветра.

— Готов.

Атаман резко рубанул рукой воздух:

— БЕЙСЯ!

Крыв не стал выцеливать. Он прыгнул вперёд с звериным рёвом. Сапоги взрывали илистое дно, сталь взлетела для страшного удара сверху, чтобы пробить ключицу до самых легких. Дар, напитавшись от реки, тут же прочитал его насквозь. Я нутром чуял, как его вес перевалился на толчковую ногу, как качнулась вода от его броска.

У меня был лишь один удар сердца, чтобы увернуться. Я отшагнул назад, заходя еще глубже. Ледяная вода омыла колени. Река здесь тянула сильнее, норовя сбить с ног, но я расставил стопы шире, намертво ввинчиваясь пальцами в ил.

И в этот миг Дар полыхнул на полную. Мир сузился до плеска волн. Я перестал быть куском вымотанного мяса — река стала моими нервами. Я ощущал каждую пядь дна под ногами врага: вот его правый сапог глубоко увяз в иле, левый поехал по склизкому камню, а туша завалилась вперед, увлекаемая замахом.

Крыв ударил — нож обрушился вниз.

Я качнулся влево. Лезвие разорвало воздух на толщину пальца от моего плеча и ушло в никуда.

Крыв из-за промаха провалился вперёд. Его сапог еще глубже ушел в вязкую жижу, застряв намертво.

Даром я «слышал» его судорожную попытку выдернуть ногу, и то как его повело вбок, как сбилось дыхание. Крыв рыкнул от досады, рванулся, выдирая подошву с чавкающим звуком, и отшагнул назад, на мелководье. Оскалился, тяжело дыша. Изумление на его разбитой морде быстро сменялось тупой злобой.

— Стой, сука! — прохрипел он.

От злости его рожа пошла красными пятнами.

Я смолчал, стоя по колено в тёмной струе, опустив клинок. Мои босые ноги вросли в дно, деревянное от усталости тело расслабилось, готовое