— будучи верны лозунгу: «Я не могу все изменить, но могу хотя бы попробовать»— сосредотачиваются на решении единичной проблемы. Наверное, никто не смог бы отправлять воду умирающим от жажды военным беженцам, если бы хотя бы на короткое время не удавалось отключить настойчивые голоса, нашептывающие в ухо, что всего в нескольких сотнях километров от границы тысячи детей умирают от нехватки медикаментов.

Люди должны забывать, и в последние двадцать пять лет мне это на удивление хорошо удавалось. Я запрятал воспоминания об ужасах собственного детства в черный сундук, обмотал его тяжелыми цепями, повесил крепкий навесной замок и отнес по крутой лестнице вниз, в подвал моей памяти, где этот сундук много лет пылился и гнил за дощатой перегородкой.

Но сейчас именно этот хорек, называющий себя Фиш и считающий меня извращенцем, вытащил тот самый ящик забвения, размотал цепи и выпустил на свободу моих самых страшных демонов. А мой брат ему в этом помог.

— Ты правда этого не знал! — повторил Космо наверняка уже в четвертый раз. Помимо его взгляда, я чувствовал, как меня пожирают глазами Фрида и Фиш. Все пялились на меня, как на ярмарочную сенсацию. «Мужчина без памяти. Подходите сюда, будьте рядом, когда он снова вспомнит свою судьбу!»

Яхта раскачивалась от сильного ветра, но, вероятно, у меня возникли бы проблемы с равновесием, даже если бы она лежала на воде как доска.

— Невероятно, Макс. Я имею в виду, ты написал об этом книгу.

— «Школу крови».

Я кивнул. И я разделял растерянность Космо. Видимо, большие части моего первого триллера были написаны не мной самим, а моим подсознанием, потому что я действительно описал в «Школе крови» отца, который привез своих детей на летние каникулы на остров и жестоко издевался там над ними, оправдывая себя тем, что хочет сделать из них мужчин. И с нами действительно произошло нечто подобное. Со мной и Космо.

И наш отец повез нас на один из многочисленных необитаемых островов, о существовании которого большинство берлинцев даже не слышали, да и вообще лишь немногие знают, что в городской черте Берлина существует более тридцати четырех островов. Папа работал тогда — нам было по тринадцать-четырнадцать лет — комендантом яхт-клуба, к которому относился в том числе и один частный остров на озере Ванзе. Он хотя и считался заповедной зоной, но для летнего отдыха мог использоваться членами клуба как место для поездок и пикников. Мой отец был одним из немногих, у кого имелось долговременное разрешение на нахождение там, чтобы по окончании сезона присматривать за причалом и спартанской хижиной в глубине острова. И в одни дождливые выходные он взял нас с собой. «Турпоход», как он объяснил маме, которая, вероятно, предполагала, что нас ждет: я помню испуганное выражение ее лица и влажные от страха ладони, когда она провожала нас.

— Мы по-настоящему повеселимся, — сказал отец во время короткой поездки на моторной лодке из района Кладов.

Удивительно, что я вспомнил это сейчас так отчетливо и ясно, словно все случилось вчера. Было прохладно, моросило, и наша лодка спугнула несколько бакланов по пути к тому месту, где нашим душам суждено было сломаться. Потому что в представлении отца веселье предполагало в основном издевательство над собственными сыновьями.

За день до нашей поездки из банки из-под варенья, которая стояла на полке над мойкой, пропали деньги. Космо и я клялись, что не брали их, и наш отец поверил нам, как мы наивно думали. Обычно он воспитывал нас ремнем уже за подозрения в более мелких провинностях, но в тот вечер он позволил нам спокойно смотреть телевизор и даже с горячим молоком в постели. Мы решили, что у него выдалась удачная неделя, по крайней мере, он не пил за едой, мама тоже казалась расслабленной. За столом даже разговаривали. Когда на следующий день отец предложил отправиться в «поход», мы все еще не подозревали ничего плохого. Может, у Космо, как старшего, и возникло легкое опасение насчет продолжительности поездки (мы еще никогда не оставались на три дня с отцом), но он им со мной не поделился. И то, что мы затем пережили на острове, абсолютно точно оказалось за пределами его воображения.

Правда, наш отец не устраивал в хижине никакой классной комнаты, как описано в «Школе крови». Также, в отличие от книги, он не привозил никаких стульев и парт и никакой школьной доски туда, где яхтсмены переодевались или отдыхали во время своих поездок.

Но он привязал Космо к балке на чердаке, облил бензином и сунул мне в руку горящую спичку, которую я должен был бросить, если не брал денег из банки из-под варенья.

Бензиновый бак хранился под хижиной — официально его не должно было быть в водоохранной зоне, но яхт-клуб тайно установил его там.

Сейчас, спустя четверть века, я видел перед собой эти картинки. Чувствовал запах бензина, который с тех пор стал для меня символом страха, и слышал голос отца:

«Брось чертову спичку в твоего брата, если ты не виноват!»

— Поэтому «Школа крови» имела такой успех. — Космо заглушил голос из моего прошлого. Я посмотрел на него и, поглощенный своими мыслями, кивнул.

Потому что в ней я пытался справиться со своим прошлым.

Потому что она аутентична.

— И поэтому мы сейчас знаем, куда Эдвардс увез вашу дочку, — снова вставил Фиш.

— Парни Иешуа хотят сделать вас козлом отпущения и убить Йолу в том месте и тем способом, что вы описали в своей книге «Школа крови». Мы проанализировали все имеющиеся у нас данные. Но у нас есть доступ не ко всем средствам, которыми обладает Эдвардс, а нашему шпиону пришлось, к сожалению, выйти из игры, иначе бы он провалился. — Фиш вытащил из заднего кармана брюк сложенный в несколько раз листок бумаги и расправил его на столе. Там были изображены несколько фрагментов Гугл-карты размером с крышку от пивной бутылки.

— Первичный анализ вашей сетевой активности и информационных виртуальных следов привел нас к этому объединению малого садоводства на Харбигштрассе. — Он указал толстым пальцем на первый фрагмент карты в левом верхнем углу. Там стояла надпись «Владение 1310».

Я покачал головой. Эта делянка мне ни о чем не говорила.

— Что бы вы с этим ни собирались делать, Макс, в настоящий момент Йола находится не здесь, мы это знаем. Мы проверили.

— Я ничего здесь не собираюсь делать, — запротестовал я. — Я даже ничего не знаю об этом проклятом садовом домике.

— Мы оба знаем, что вы