— Видишь? За три дня уже директор сам заходил, теперь посыльных гоняет. Не договоришься с Юлией Сергеевной — второго января к половине восьмого будешь здесь.

— Зачем?

— Сядешь за этот стол и от звонка до звонка будешь открывать дверь, отвечать на телефон и объяснять всем, где Юлия Сергеевна, где Громов и почему нужной папки опять нет. У нас с Сашкой своя работа есть.

Сашка снова раскрыл книгу.

— Стул тебе найдём.

Я взял папку.

— Она в клубе?

— С утра. И пока не договоришься, обратно не приходи.

В клубе двигали стулья. Возле сцены стояли раскрытые коробки с игрушками, на полу тянулась гирлянда, а парень на стремянке пытался закрепить её так, чтобы один край не провисал ниже другого. Юля ходила между рядами со списком и отмечала принесённые коробки.

Я положил папку на рояль.

— Юлия Сергеевна.

Она закончила строку, передала список девушке у сцены и только после этого подошла.

— Андрей Викторович. Что вы хотели?

— Витя сказал, вы меня искали.

Юля нахмурилась.

— Я вас не искала.

— На базу третий день носят бумаги. Ещё вас там ищут все, кто не застаёт в кабинете. Витя решил, что вы перестали заходить из-за меня.

— Из-за вас?

Она спросила без насмешки — просто не поняла.

— Я отказался идти в дружину.

Юля несколько секунд смотрела на меня, потом вспомнила.

— А. Да.

— Значит, не из-за меня?

— Андрей Викторович, я третий день почти не выхожу из клуба. Две ёлки, подарки, хор, костюмы. Про наш разговор я до этой минуты не вспоминала.

Она открыла папку, просмотрела верхний лист и вздохнула.

— Завтра утром занесу её Виктору Павловичу. И передайте обоим: если они ещё раз решат, что мы с вами поссорились, я действительно всю зиму буду ходить в свой кабинет через другой вход.

Из-за кулисы вылетела девушка в короткой голубой шубке и белых колготках. Она едва не врезалась в меня, отшатнулась и подняла глаза.

— Ой.

— Галя, что случилось? — спросила Юля.

— Степанова жена звонила. Его ночью в больницу забрали. До Нового года не выпустят.

— А завтра?

— Тем более завтра.

Юля закрыла папку.

— И где я сейчас возьму Деда Мороза?

Галя всё ещё стояла передо мной. Сначала посмотрела на мои плечи, потом выше, на пластырь и синяк возле глаза.

— Вот.

Юля проследила за её взглядом.

— Дед Мороз с фингалом.

— Тональным кремом замажу. Борода ещё половину закроет.

— Кого замажете? — спросил я.

Галя уже обошла меня сбоку, прикидывая рост.

— Вас. Шуба должна подойти.

— Я Дед Мороз?

Обе посмотрели на меня так, будто другого кандидата в клубе не было и взяться ему было неоткуда.

— Рука поднимается? — спросила Юля.

— Правая.

— Посох правой будете держать. Завтра к трём.

— Я вообще-то пришёл насчёт папки.

— С папкой договорились. Теперь договариваемся насчёт ёлки.

Галя подняла с рояля красную шапку с белой опушкой и приложила её к моей голове, не надевая.

— Подойдёт. Синяк я закрою, только до завтра не добавляйте новых.

Юля забрала у неё шапку.

— Шубу сегодня не трогаем. Завтра примерите перед выходом. Текст вам даст Галя.

— У меня есть выбор?

Юля посмотрела на коробки, на криво висящую гирлянду и на Галю, которая уже искала в ящике что-то ещё.

— Сейчас нет.

До общежития я ехал в переполненном трамвае, стараясь не задевать левым боком поручень. До срока оставалось меньше трёх суток. Машина Карена освобождалась только второго января, завтра к трём надо было явиться в клуб, а сорок восемь зонтов пока существовали только в записке Бориса Евгеньевича.

В прежней жизни я открыл бы «Жёлтые страницы», нашёл поставщиков по слову «зонты» и за вечер хотя бы понял, есть ли такая партия в Москве. Здесь у меня были два имени, записанные Мишей, стёртая наклейка на Ленином зонте и обещание девчонок спросить по этажу.

К этому дню после ноябрьской зарплаты, закрытого ресторанного заказа и обычных расходов у меня было тысяча семьсот тридцать шесть рублей три копейки свободных денег. Товар в гараже и долг Коли в эту сумму не входили.

Шестьсот рублей аванса лежали во внутреннем кармане. Зонтов не было ни одного.

Глава 25 Дед Мороз

Двадцать седьмого декабря я начал с адресов, которые не успел проверить вчера.

В первом магазине продавщица сказала, что складные зонты иногда привозят по четвергам, потом посмотрела на часы: сегодняшняя машина уже была и ничего не привезла. Во втором на витрине лежал один польский: голубой, без футляра и с погнутой кнопкой. Заведующая соглашалась отдать его только вместе с двумя тростями.

К двум часам в списке осталось четыре адреса, но ехать дальше было нельзя. В три меня ждали в клубе.

Юля стояла возле костюмерной с папкой под мышкой. Увидев меня, посмотрела на часы.

— Андрей Викторович, не потерялся?

— Нет.

— Удивил. Заходи.

В костюмерной пахло пылью, нафталином и нагретым сукном. Красная шуба висела на дверце шкафа. Белая опушка на рукавах была пришита разными нитками, подол сзади потемнел от прежних поездок. У батареи стояли высокие красные сапоги. На столе лежали рукавицы, шапка и борода из хлопчатой ваты на марле.

— Шуба твоя, сапоги тоже, — сказала Юля. — Бороду не трогай.

— Почему?

— Потому что снегурочка сказала не трогать.

Юля раскрыла папку, что-то проверила и вышла в коридор.

Шубу я надел. С поясом справился со второго раза, с сапогами — с третьего. Левый не пропускал пятку, пока я не снял его, не расправил носок и не начал сначала.

На столе лежала борода.

Подождал ещё немного, потом всё-таки взял её.

Тесёмка ушла под ухо, вата полезла в рот, а узел на затылке развязался прежде, чем я успел убрать руки. Со второй попытки один край оказался выше другого. Я повернул голову перед зеркалом, и борода съехала вместе со мной.

Дверь открылась.

Вошла вчерашняя девушка.

Вчера я успел увидеть её раскрасневшейся, с выбившейся из-под шапки прядью и почти без косметики. Сегодня волосы были убраны под небольшой серебристый кокошник. Голубая шубка с белой опушкой, белые колготки, серебристые сапожки на невысоком каблуке.

Она кивнула мне и села перед зеркалом, аккуратно подвела глаза чёрным карандашом, тронула ресницы тушью, добавила немного румян и светлой помады.