тронулись. Мы поехали по Соборной. Мороз щипал щёки.

— Поздравляю, Павел Андреевич.

— Не меня, Савва Парфёнович. Варвару Алексеевну.

— Её — конечно. Но и вас.

— В каком смысле «и меня»?

Морозкин помолчал, прежде чем объясниться.

— В том смысле, Павел Андреевич, что Тарас Лукич проиграл сегодня конкретное крупное дело. Тридцать тысяч рублей в сторону от его планируемого приобретения. Это не губерния, не Петербург, это живые деньги в живых руках, которые ему сейчас нужны. Я подозреваю, что сегодня у него дома нехорошо.

— Подозреваете обоснованно?

— Я видел его на прошлой неделе на Дворянской, по дороге к нотариусу. Вид у него — не здоровый. Не знаю, дело ли в физическом здоровье или в общем напряжении. В обоих случаях — нехорошо.

Мы проехали мой дом.

— Ещё немножко, Савва Парфёнович. Доедем до управы — мне там посидеть полчаса с бумагами.

— Понял.

У управы я сошёл. Поблагодарил Морозкина. Морозкин попрощался, поехал дальше.

Сычёв встретил меня у двери.

— Павел Андреевич. Как?

— В пользу Варвары Алексеевны. Решение в полном объёме.

Сычёв снял пенсне. Протёр. Надел.

— Я за неё рад. И за вас.

— Фёдор Игнатьич, приходите ко мне в кабинет через пять минут. Откроем декабрьскую тетрадь.

— Уже открываю.

В кабинете на моём столе лежал свежий номер «Бережанских губернских ведомостей» (вышел в Казани четырнадцатого декабря, доставлен в Бережанск утром), свежий экземпляр «Нового времени» (суворинское, петербургское), и три конверта. Сычёв разобрал их:

— Из губернской управы — два письма, ничего срочного. От Аграфены Тихоновны — просит вас зайти к ней вечером на Сретенскую (это завтра, двадцать первого, она готовит пирог — Глафира передала, у них какое-то важное, не докладывают). Третье — из Москвы.

Москва.

Я взял третий конверт в руку. Тонкий, в серой плотной бумаге. Почтовый штемпель Москвы, семнадцатого декабря. Доставлен в Бережанск сегодня, двадцатого, за три дня — для Москвы это была средняя скорость почтового сообщения восемьсот восемьдесят первого года. Адрес на конверте был написан незнакомым мне женским почерком: «Его высокоблагородию Павлу Андреевичу Стрешневу, городскому голове Бережанска».

Обратный адрес — «Москва, Поварская улица, дом купеческой вдовы Мещерской, Екатерине Львовне Алтуфьевой, для П. А. Стрешнева».

— Катенька, — произнёс я вслух, не собираясь произносить.

Сычёв молча отошёл к своему столу, давая мне возможность прочитать в одиночестве.

Я открыл тетрадь. Вычеркнул пятый пункт декабрьского плана («Завершить через Белкина подготовку к суду Варвары — 20 декабря»). Поставил против него крестик и дату. Шестой пункт («Принять решение по московской семье (Катенька и Серёжа)») стоял пустой.

Я посмотрел на конверт в руке.

Перевёл взгляд в окно. На Соборной горел фонарь — четырнадцатый из тридцати, напротив управы. Жёлтый, ровный, домашний.

Обернулся к конверту ещё раз.

— Фёдор Игнатьич.

— Да, Павел Андреевич.

— Я сегодня уйду домой пораньше. В пять часов. У меня дома есть что подумать.

— Понимаю.

Я положил конверт во внутренний карман сюртука — не вскрыв. Взял шапку. Пальто. Вышел.

До пяти часов оставалось два часа — я собирался пройтись пешком, долго. По Торговой, по Набережной, по замёрзшей пристани, где уже три недели стоял лёд; потом вернуться через Пушкарскую. Два часа ходьбы.

Шёл снег. Мелкий, спокойный. Ложился на плечи без торопливости. Пахло дровяным дымом из ближних труб.

Конверт в кармане был тяжелее, чем его тонкий серый лист.

Глава 17

Вечер двадцатого декабря. Я возвращался домой в половине пятого, в уже сумеречный декабрьский час, когда городские фонари зажигаются — по нашему новому расписанию с четырёх пополудни — но ещё не дают настоящего ощущения ночи. Соборная в этот час лежала двумя жёлтыми пунктирами огней, между которыми шли я и редкие другие прохожие, и каждому из прохожих было куда идти.

Два часа прогулки по Торговой, по замёрзшей пристани, по Пушкарской — я проходил механически, не думая о конверте в кармане. Я откладывал. Это был приём, которым я, Ракитин, пользовался в Нижнеярске в сложных решениях: выпустить тему из головы на час-два, вернуться к ней со свежим мозгом. Обычно хорошо работало.

Сейчас не работало. Конверт я чувствовал физически весь этот час с четвертью — как человек чувствует свежую ссадину на руке под рукавицей.

Прохор открыл ворота.

— Павел Андреевич.

— Добрый вечер, Прохор.

— Николай Павлович дома, в кабинете. Аграфена Тихоновна не приезжала сегодня. Глафира спрашивает, подавать ужин как обычно?

— Как обычно. Только — я сначала поднимусь к себе. Через полчаса.

— Передам.

Я поднялся. В кабинете было темно — горели только угольки в печи. Я зажёг две свечи, снял сюртук, достал из внутреннего кармана конверт. Положил на стол.

Постоял минуту, снял пенсне (которое у меня, Стрешнева, было для чтения мелким шрифтом — когда-то я их не носил, но после сорока трёх лет без оптики глаза уставали к вечеру), налил чаю из остывшего самовара и сел за стол.

Распечатал письмо. Четыре страницы. Ровный женский почерк — видно, что писала грамотная женщина из мелкого дворянского или чиновничьего круга, с петербургским оттенком в буквах, которому её, видимо, учили в губернской гимназии лет двадцать назад. В двух местах — зачёркивания, каждое на половину строчки; видно, что Катерина Львовна Алтуфьева писала это письмо не за один присест, а в несколько раз, и один раз стирала крупный фрагмент.

'Любезнейший Павел Андреевич.

Пишу Вам по делу, которое откладывала три недели, надеясь, что разрешится само. Оно не разрешилось. Обращаюсь теперь, с просьбой о Вашем совете и, если сочтёте возможным, разрешении.

Мне сделал предложение Архип Нилыч Подлипский — купец второй гильдии, Мясницкая, дом номер девятнадцать. Сорок восемь лет. Вдовец шесть лет, похоронил жену от горячки, двое сыновей: старшему двадцать один, служит в Петровском банке младшим писцом, младшему девятнадцать, в последнем классе гимназии. Старообрядец — не в крайнем разборе, а в том, в котором живёт половина московского купечества. Трезвен. Не скуп, но и не расточителен. Меня знает полтора года — со времени, когда я вышивала крещальное покрывало для его племянницы, и он приходил забирать его сам. Тихий человек. Увидел меня четыре раза, на пятый заговорил, на восьмой сделал предложение.

Серёжу знает. Приходил к нам в прошлое воскресенье. Разговаривал с ним о кубиках. Ел пряники. Серёже понравился: потом спросил у меня, нельзя ли Архип Нилыч приходить к нам ещё.

Архип Нилыч готов взять Серёжу в семью «как своего» —