Белкина Варваре и лично поручил Сычёву запросить сведения у нотариуса Пивоварова о свидетелях подписания завещания.

Варвара пришла первой. Сегодня она была в тёмном шерстяном платье и белой блузке с высоким воротом — судейского покроя, продуманно официальном. Снова без траурных знаков. Видимо, решение снять траур, принятое впервые напоказ неделю назад на торжестве, она оставляла в силе. Села к столу у окна.

— Добрый день, Варвара Алексеевна.

— Добрый, Павел Андреевич.

— Чаю?

— Благодарю, Артемий Николаевич ещё не пришёл. Подождём с чаем.

Белкин пришёл через четыре минуты. В своём обычном чёрном сюртуке, с портфелем под мышкой. Запыхавшийся — он до этого, видимо, шёл от управы быстро.

— Павел Андреевич. Варвара Алексеевна.

— Артемий Николаевич. Садитесь. Чай сейчас.

Сычёв тихо поставил перед каждым стакан и сахарницу. Белкин достал из портфеля тонкую папку с делом, положил перед собой, открыл.

— По делу — готов доложить. — Он поправил пенсне. Двумя пальцами провёл по правому бакенбарду. — Свидетели: Курнатовский вызван повесткой, явится. Зыбин Иван Прокофьевич тоже вызван и явится. С Зыбиным у меня произошло дополнение, которое я в позапрошлом докладе не упоминал, потому что не был тогда уверен в исходе. Зыбин в первой беседе, в конце октября, не мог вспомнить обстоятельств подписания завещания — одиннадцатого февраля восьмидесятого года, среду, в полдень, в доме на Дворянской улице. Он говорил: «было, но не помню точно». После нашего с Варварой Алексеевной второго визита к нему в конце ноября — он сказал, что вспомнил. Был, стоял рядом с покойным Ильёй Семёновичем, подписи поставил. Всё, как по канону.

— Вы уверены, Артемий Николаевич, что он говорит правду?

— Он, — Белкин чуть замялся, — говорит правду, которую ему легче говорить правдой, чем молчанием. У него есть основания, чтобы вспомнить. Варвара Алексеевна ему предложила благодарность.

Я перевёл взгляд на Варвару.

— Сумму?

— Пятьдесят рублей, — произнесла Варвара ровно. — Не за свидетельство — за потерянный день. У него фабричное управление, он будет отсутствовать в конторе весь день. Я оплатила ему этот день. Это я сделала сама, без ведома Артемия Николаевича. Я ему сказала уже после.

— Хорошо.

— Павел Андреевич, если это нарушение порядка — скажите сейчас.

— Нет, Варвара Алексеевна. В российском уездном судопроизводстве восемьсот восемьдесят первого года компенсация свидетелю за потерянное рабочее время не считается подкупом, если свидетель говорит правду. Закон только требует, чтобы компенсация была разумной. Пятьдесят рублей — для фабричного управляющего с окладом сто рублей в месяц — разумная половина месячной зарплаты за один рабочий день с явкой в суд. Артемий Николаевич?

— Подтверждаю. Даже более того — если бы Зыбин пришёл без компенсации, у противной стороны был бы повод сказать, что «свидетельство вырвано из уст служащего под страхом увольнения». Компенсация Варвары Алексеевны как раз и снимает этот риск.

— А кто у противной стороны?

— Адвокат Зимин. Из Нижнего Новгорода. Сорок восемь лет. Ведёт дела за большие деньги. По моим сведениям — за три тысячи рублей брал это, по нижегородским меркам. Рязанцев платит. Значит, Рязанцев за Зиминым кто-то стоит.

— Гордеев.

— Разумеется.

Мы помолчали, прежде чем двинулись дальше.

— Артемий Николаевич, — произнёс я, — расскажите мне одну вещь. Как в реальной жизни выглядит поединок двух адвокатов в уездном суде восемьсот восемьдесят первого года. Я в суде ни разу как сторона не бывал и представляю себе плохо.

Белкин подумал и ответил не сразу.

— Павел Андреевич. У Зимина арсенал — общие фразы, латинские цитаты, «моральные соображения», «долг семьи», возможно, пара ссылок на прецеденты в Сенате. Его стиль — говорить красиво, длинно, с пафосом. Моя стратегия — короче, точнее, с цифрами статей и датами прецедентов. В российском уездном суде двадцать лет спустя реформы семьдесят четвёртого года пафос перестаёт работать. Судейские уже привыкли к точности. Павловский Николай Аркадьевич, наш судья, — человек из этой категории: с пафосом к нему не подступишься. Он слушает конкретные формулировки закона.

— Сенека работает или нет?

— Работал лет пятнадцать назад. Сейчас — нет. В зале, возможно, кое-кому поправится. В протоколе суда — уже не поправится.

Я усмехнулся про себя. В две тысячи девятнадцатом году я, Ракитин, лично проходил через гражданский процесс — конфликт с соседями по загородному участку за трёхметровую полосу земли вдоль забора. Петербургский адвокат обошёлся мне в триста тысяч рублей плюс командировочные; он входил в зал с рабочей PowerPoint-презентацией, с графическим представлением кадастровых границ и с заранее заготовленной папкой цветных копий. Дело мы выиграли. А вот здесь, в моём кабинете в Бережанске, через шестьдесят шестого года между одним процессом и другим, сидел присяжный поверенный Артемий Николаевич Белкин, двадцати семи лет, с тонкой папкой без цветных копий, с правым бакенбардом, который он теребил от волнения, — и цена его работы по делу составляла восемьдесят рублей. Соотношение — три тысячи семьсот пятьдесят к одному. В цене.

В качестве — не уверен.

— Артемий Николаевич. Завтра и послезавтра — у вас всё под контролем?

— Да. Варвара Алексеевна в десять сорок пять у меня в конторе, оттуда в одиннадцать — в суд. Суд в одиннадцать тридцать.

— Хорошо. Я буду там — в публике. Не как сторона, но чтобы видеть.

— Спасибо, Павел Андреевич.

Варвара ничего не сказала. Но когда мы прощались, посмотрела на меня — тот же взгляд, что на торжестве: прямой, без подобающей девятнадцатому веку формальности, без обычного для вдовы «скромного опускания глаз». Смотрела три секунды, четыре. Потом вышла.

Двадцатого декабря, во вторник, уездный суд Бережанска заседал в одиннадцать тридцать пополуночи.

Здание суда — каменный одноэтажный дом на углу Судейской и Мещанской, построенный в шестидесятых годах по типовому проекту реформы шестьдесят четвёртого года, с мезонином в центре и двумя симметричными пристройками по бокам. Зал суда занимал среднюю часть: тридцать мест на скамьях для публики, возвышение для судьи под образами в красном углу, стол истца слева, стол ответчика справа. В углу — секретарский столик, за которым сидел Пётр Иванович Петров, секретарь, тридцати восьми лет, в форменном сюртуке чиновника восьмого класса, с аккуратным пробором в прямых светлых волосах.

Я пришёл за двадцать минут до заседания. Сел в четвёртом ряду публики, ближе к стене, чтобы не быть в первой линии внимания. На мне был тёмный сюртук, без должностных знаков городского головы — сегодня я был частным наблюдателем, не официальным лицом.