насмешки. Именно поэтому попало.

Рейвард подумал. Потом кивнул.

— Тивира идёт под надзором Верены и Рувены. Велт — с книгой. Эмма остаётся с Мивелем.

— Нет, — сказал Мивель.

Все замолчали.

Он стоял у очага, маленький, усталый, с Искрой в руках, но взгляд его был ясным.

— Это моё имя.

Рейвард опустился перед ним.

— Ты устал.

— Да.

— Тебе можно остаться.

— Можно, — согласился мальчик. — Но я пойду.

Яссена хотела сказать, что ему надо отдохнуть. Что за одну ночь он сделал больше, чем многие взрослые за годы. Что у него дрожат пальцы, что он держится на упрямстве, что даже золотой огонь не отменяет усталости маленького ребёнка. Но Мивель смотрел не на совет. Не на Каореля. На книгу матери.

И Яссена поняла: если первое имя действительно украли у него, он имеет право быть рядом, когда его находят.

— Тогда возьмём покрывало, — сказала она.

Мивель моргнул.

— Зачем?

— Потому что героические походы по кладовым тоже не должны быть холодными.

Он почти улыбнулся.

— И лепёшку?

— Особенно лепёшку.

Рейвард поднял взгляд на неё. В нём мелькнула та самая осторожная благодарность, которую он уже не успевал прятать за королевским холодом. Он не сказал ничего при всех. Только протянул руку к покрывалу сам и набросил его на плечи сына так неловко, что Эмма едва удержалась, чтобы не поправить сразу. Мивель терпеливо повернулся боком.

— Тут складка, папа.

Рейвард остановился.

Яссена увидела, как это слово снова задело комнату: не громко, не магически, а просто. Папа. Уже не случайный порыв за завтраком и не отчаянная просьба у большого очага. Обычное слово, сказанное из-за складки на покрывале.

Король поправил ткань.

— Так?

— Лучше.

Печать руки на стене светилась ровно.

И они пошли.

Гнездовая кладовая во второй раз открылась легче.

Кольцо Яссены коснулось знака на дверце, и дерево уже не вздохнуло после долгой разлуки, а будто узнало её шаг. Это её смутило сильнее, чем первый отклик. К чужому чуду можно отнестись как к необходимости. К повторному — уже как к приглашению. А Яссена всё ещё не знала, кем имеет право быть в этом доме, кроме женщины, которую позвал ребёнок.

Мивель стоял рядом с Рейвардом. Покрывало на плечах, Искра прижата к груди, на губах крошка от лепёшки. Эмма всё-таки сунула её ему в руку перед выходом, и Яссена не стала спорить. Иногда кусок тёплого хлеба лучше любого знака рода напоминает: ты живой, ты маленький, тебе можно есть, даже если рядом стоит совет.

Тивира стояла у стены между Вереной и Рувеной. Лицо её оставалось неподвижным, но, когда дверь кладовой открылась, она не смогла сдержать короткий вдох.

— Вы знали этот сундук? — спросила Яссена.

— В гнездовой кладовой много сундуков.

— Я спрашивала не это.

Тивира посмотрела на неё.

— Да. Знала.

Рейвард медленно повернулся.

— И не доложили мне о вещах Маэлины?

— После ухода королевы записи о младенческих предметах наследника были переданы под башенный надзор.

— Не спрашивал, куда переданы. Спрашиваю, почему не доложили.

Тивира молчала.

Мивель вдруг сказал:

— Она скажет “порядок”.

Тивира побледнела.

Яссена почувствовала странную горечь. Ребёнок уже выучил, каким словом взрослые прикрывают то, что не хотят объяснять.

— Тогда пусть скажет что-нибудь другое, — тихо произнесла Яссена.

Светлый сундук стоял на средней полке за свёрнутыми детскими тканями. Маленький, с округлой крышкой, обитый выцветшей золотой тесьмой. На замке висела бирка из тонкой кости. На ней было написано: Первый круг имени.

Мивель прочитал медленно, по слогам, и посмотрел на отца.

— У меня был круг?

Рейвард смотрел на бирку так, будто она была обвинением.

— Должен был быть.

— Ты был там?

Молчание.

Яссена увидела, как Рейвард сжал руку. Это был один из тех вопросов, на которые нельзя ответить хорошо, если когда-то уже ответил плохо своим отсутствием.

— Нет, — сказал он.

Мивель не заплакал. Не отвернулся. Только спросил:

— Почему?

Рейвард опустился перед ним прямо в кладовой, среди полок, пыли, свёрнутых тканей и свидетелей.

— Потому что мне сказали, что первый круг — дело матери и башни. Что отцу не следует входить, пока дом сам не назовёт наследника. Я поверил.

Мивель подумал.

— А мама хотела?

Рейвард закрыл глаза на один короткий миг.

— Думаю, нет.

Яссена не вмешивалась. Это была не её вина и не её право объяснять чужое отсутствие. Но она могла сделать другое — не дать прошлому снова стать камнем, который взрослые положат ребёнку в руки.

— Сундук можно открыть? — спросила она.

Тивира тихо произнесла:

— Он открывается первым именем.

Мивель нахмурился.

— А если имя украли?

— Тогда не открывается, — сказала Тивира.

Слишком быстро.

Яссена посмотрела на неё внимательнее.

— Но вы его открывали.

Старшая хранительница резко подняла глаза.

— Нет.

— Тогда откуда знаете?

— Правила первого круга записаны в башенной книге.

— В той, где появилась чужая подпись? — спросил Велт, сам испугавшись собственной смелости.

Рувена перевела на него взгляд.

— Писец Велт, запишите и собственный вопрос тоже.

Он покраснел до ушей, но записал.

Мивель подошёл к сундуку. Рейвард хотел удержать его, но остановился сам. Мальчик положил ладонь на крышку.

— Мив, — сказал он.

Сундук молчал.

— Мивель, — попробовал он.

Ничего.

Эмма тихо прошептала:

— Мивель-золотинка.

Замок дрогнул.

Все услышали.

Но не открылся.

Мивель повернулся к ней.

— Это мама так говорила?

Эмма кивнула, прижимая руки к себе.

— Да, Ваше Высочество. Когда вы были совсем маленьким. Она говорила: “Моя золотинка в гнезде”. А потом… потом госпожа Тивира сказала, что домашние имена мешают наследнику привыкнуть к достоинству.

— Я не говорил такого, — сказал Рейвард.

Тивира опустила глаза.

— Регент счёл, что после ухода королевы ребёнку нельзя цепляться за младенческие привычки.

Рувена резко повернулась к ней.

— Регент не имеет права отменять первый круг имени без совета.

— Это было временное распоряжение.

— Где запись?

Тивира молчала.

Яссена вдруг поняла. Не всю схему, не юридическую часть, не тонкости дворцовых прав. Просто бытовую правду: если вещь не открывается именем, значит, имя не только забыли. Его убрали из обращения, как убирают с полки чашку, чтобы потом сказать — её никогда не было.

— Что делали с лентами первого круга? — спросила она.

Эмма ответила не сразу.

— Их должны были хранить здесь. Первую ленту с домашним именем, вторую — с родовым, третью — с именем, которым ребёнок сам отзовётся у очага.

Три двери.

Лента. Чаша. Ладонь.

— Первая лента, — сказала Яссена.

Мивель посмотрел на сундук.

— Моё первое имя на ленте?

— Думаю, да.

— Но она внутри.

Он сказал это так растерянно, что Яссена едва не протянула руки к замку сама.

Но нельзя было открывать чужим усилием то, что должно вернуться