Я заставил себя улыбнуться, хотя каждое движение лица отдавалось болью в груди.

Волка. Эх, маленькая, если б ты знала, что там была за тварь… Но врать не хочется, и правду говорить рановато.

— Больше не придёт, маленькая Айко. Теперь ты в безопасности. А если придёт, то скажи мне, и я ему сразу же клыки на… хвост натяну и улыбаться заставлю!

Красиво завернул. Сам бы себе поверил. Елисей, ты — дипломат. И пироман. Пироман-дипломат. Звучит как диагноз.

Я перевёл взгляд на господина Сато.

— Вы можете оставаться в особняке Ярославских столько, сколько сочтёте нужным, — сказал я, стараясь придать голосу веса. — Мой отец и я гарантируем вашу безопасность. Ночные Хищники больше не посмеют сунуться сюда, а те, кто стоял за ними, дважды подумают, прежде чем бросить вызов нашему роду.

Отец Мизуки снова поклонился, на этот раз чуть менее формально, с теплотой в глазах.

— Благородство Ярославских не знает границ, и мы глубоко тронуты вашим предложением. Но… у нас есть свой дом, свои дела, которые требуют внимания после этого кошмара. Завтра мы вернёмся в своё поместье. Однако знайте, Елисей-сан: вы отныне вечный желанный гость в нашем доме. Наш дом — ваш дом. Наша жизнь — в вашем распоряжении, если она когда-нибудь вам понадобится.

Это была высшая форма признательности в их культуре. Я кивнул, принимая этот дар.

Когда они уходили, Мизуки задержалась в дверях на секунду, её глаза встретились с моими — долгий, полный невысказанных слов взгляд, и в этом взгляде я увидел не только благодарность, но и нечто иное.

* * *

В просторном тренировочном зале, отделанном карельской берёзой и итальянским мрамором, царила тишина, нарушаемая лишь мерным свистом воздуха. Глеб Долгополый, отрабатывал серию ударов учебной саблей. Каждое его движение было выверено до миллиметра.

Учитель по фехтованию Жак Ларуссо, жилистый француз с орлиным носом и вечно прищуренными глазами, стоял напротив, легко перебирая ногами в мягких туфлях. Его собственная сабля, с лёгкой потёртостью на эфесе, описывала в воздухе плавающие круги.

— Хорошо, мой мальчик, — голос Жака звучал с лёгким, грассирующим «р» и тягучими гласными. — Но я вижу, как ты думаешь. Твои плечи говорят мне: «Жак, сейчас будет удар справа». И ты наносишь удар справа. А я уже готов! И это неправильно! Ты должен научиться владеть своим телом, чтобы обмануть противника и нанести смертельный удар.

Глеб молча кивнул, стиснув рукоять. Лоб покрылся испариной, но дыхание оставалось ровным. Жак наступал медленно, как битая жизнью пантера, и каждое его движение было экономным до скупости.

— Начинаем, — бросил учитель — Алле!

Лязг металла разнёсся под высокими сводами зала. Жак двигался, как ртуть: ушёл влево, кольнул в корпус, отскочил. Глеб ответил серией — раз-два-три, но учитель ускользнул тенью.

— Слабо, — усмехнулся Жак. — Ты как пустая мельница. Машешь, машешь крыльями, а зерна нет.

В глазах Глеба мелькнуло что-то тёмное.

— Ну давай, — поддразнил учитель, прищурившись веселее. — Удиви старого Жака.

Глеб шагнул.

Дёрнулся резко, словно с места прыгнул затаившийся хищник. Жак едва успел подставить клинок — удар пришёлся в самую гарду, высек искры. Француз покачнулся, и в этот самый момент Глеб сделал то, чего Жак от него не ждал: вместо того чтобы добить открывшийся корпус, он вдруг нырнул вниз, уходя из линии атаки, и крутанулся всем телом.

Сабля описала дикую, немыслимую дугу — снизу вверх. Сверкнула сбоку, снова ухнула вниз. Жак отбил первый удар, второй, третий, но четвёртый прошёл в сантиметре от его уха.

— Merde! — выдохнул француз, отскакивая.

Но Глеб не отпускал. Он наступал и наступал! Удары сыпались градом: рубящие, колющие, обманные. Жак отступал, отступал, его дыхание сбилось, пот выступил на висках.

— Ты… — прохрипел учитель, отбивая очередной выпад. — Ты не можешь так быстро… Откуда⁈

Глеб не ответил. Он сделал ещё один шаг, потом ещё — и вдруг, когда Жак приготовился к рубящему слева, молодой граф резко сменил вектор, крутанул кистью, и его сабля, скользнув по лезвию учителя, вошла в открывшуюся щель у самой шеи.

Лязг и всё затихло.

Глеб стоял в выпаде, левая нога согнута в колене, корпус наклонён вперёд. Остриё учебной сабли замерло почти на кадыке Жака — не касаясь, но с зазором в тонкий лист бумаги. В зале повисла такая тишина, что слышно было, как за окном чирикнул любопытный воробей.

Жак замер, не дыша. Его собственная сабля безвольно повисла в опущенной руке. Он смотрел на Глеба широко раскрытыми глазами, и пару раз нервно сглотнул.

— Mon Dieu… — прошептал француз одними губами. — Глеб… ты…

Глеб медленно выпрямился, убрал саблю, сделал шаг назад. Его лицо оставалось невозмутимым, только уголки губ подёрнула улыбка.

— Простите, месье Жак, — сказал он спокойно, почти буднично. — Кажется, я немного увлёкся.

Жак моргнул, словно просыпаясь. Глубоко вздохнул, прижимая руку к груди — прямо к тому месту, где бешено колотилось сердце. Он не сказал, что не стал накидывать Кольчугу Души — слишком уж поверил в свои силы. И сейчас мог здорово поплатиться за свою самоуверенность.

— Увлёкся… — повторил он, качая головой. — Мальчик мой, я фехтую сорок лет. Меня никто не брал вот так, с первого года обучения. Никто. А ты… Ты или гений, или чудовище. Я ещё не решил.

— Не стоит ничего решать, — усмехнулся Глеб. — Просто примите как факт.

Жак хмыкнул, и в этом хмыке было что-то тёплое. Он поднял саблю, щёлкнул каблуками и, сделав два шага назад, встал по стойке «смирно».

Затем последовал поклон — глубокий, почтительный, с достоинством старого мастера, который кланяется равному. Корпус вперёд, сабля вертикально перед лицом. Снова встал в позу.

Глеб ответил тем же плавно, с выдержкой, которой его учили на первых же уроках.

Потом они оба синхронно подняли клинки вверх, скрестили на секунду — лёгкий, звонкий «чок!» — и разом отвели в сторону.

Салют завершён.

— Завтра в это же время, — сказал Жак, пряча саблю в ножны. — Но отныне я буду биться всерьёз. Без скидок на возраст.

— Буду ждать, месье Жак, — кивнул Глеб.

— И, Глеб?

— Да?

Француз улыбнулся — криво, одними уголками губ.

— Ты всё-таки чудовище. Но я говорю это с уважением и почётом.

После этого он поклонился Глебу и сделал поклон в сторону ещё одного