class="p1">Я понимал — если он уйдет сейчас, то залечит раны и вернется. Может, приведет за собой легионы поддержки. И что? Тогда снова по новой? Этому нельзя было позволить случиться.

Стиснув зубы так, что они затрещали, я пополз. Нога волочилась бесполезным грузом, каждый вдох давался с хрипом. Пальцы наткнулись на холодный металл. Пистолет, который вылетел во время боя!

Я поднял его, наводя в спину убегающей белой туше. Оборотень уже был глубоко в портале, его фигура стремительно уменьшалась на фоне выжженного горизонта. Дыра начала съеживаться, края пространства дрожали, стремясь захлопнуться.

— Ну уж нет… — прошептал я.

Позволить ему уйти? Да вот хрена с два!

Я закрыл глаза, обращаясь к самому ядру своей души. Туда, где за слоями новой плоти еще теплился огонь старого ведаря. Я выгреб всё. Весь остаток живицы, всю жизненную силу, саму возможность дышать. Я вливал её в пистолет, чувствуя, как рука начинает дрожать от перенапряжения.

«Последний выстрел». Что там говорила преподавательница Огнестрельного боя? Это техника самоубийц. Ну да, теперь весь я в одной пуле. Пусть это самоубийство, но я не должен дать ему уйти!

Свет из дула стал нестерпимым.

БАХ!

Отдача выбила плечо, я повалился навзничь. Но перед тем, как мир начал меркнуть, я успел увидеть отрадную для сердца картину. Золотистый след протянулся из дула, уходя в сторону белого оборотня. Хотя, какой он уже белый? Его собственная кровь и человеческая заставила шерсть перекраситься.

И всё же я попал!

Там, в багровой дали чужого мира, беловатая фигура вдруг нелепо взмахнула лапами. Голова оборотня просто перестала существовать — она взорвалась ярко-красным фонтаном, окрашивая черную землю Опасных земель.

В ту же секунду портал схлопнулся. Из разбитого зеркала вырвался столб алого пламени и ударил по глазам, выжигая остатки зрения. Всё вокруг потемнело, словно на голову накинули чёрный мешок.

Боль ушла. Наступил холод. Я почувствовал, как голова падает на залитый кровью бетон, и темнота окончательно поглотила моё сознание.

Глава 21

Холодное жабье брюхо плюхнулось на лоб и заставило меня вскрикнуть. Ну или попыталось заставить, потому что из горла вырвался только сип. Я дернулся, пытаясь отшатнуться от ледяного прикосновения, но хрен там.

Мало того, что жаба прыгнула на лоб, так она ещё перед этим и спеленала меня, как младенца! У-у-у, какая хитрая жаба, ядрёна медь!

— Эй, батенька, не брыкайся! — звонкий голос Матрёшки раздался откуда-то сверху. — Полотенце не скидывай. Лекарь Василий Пантелеич велел: если температура полезет вверх, то класть на бошку. А она полезла, вот я и шмякнула.

Я приоткрыл глаза. Потолок опочивальни привычно (уже привычно) уставился на меня глазками стропил. Он словно по-дружески спрашивал: «Ну чо? Вернулся? Сумел-таки, горемыка непутёвая?»

А я ведь и в самом деле сумел! Уже распрощался с новой жизнью, отдавая её взамен жизни белого оборотня и… сумел вернуться!

Правда, ощущения были не из простых — будто по мне проехались асфальтовым катком, а потом задним ходом вернулись, чтобы не упустить ни одну из деталей.

— Сколько… — голос сорвался, и я закашлялся.

Острая боль резанула по груди и заставила замереть. Я вспомнил про рёбра. Треснули? Сломались?

Матрёшка склонилась надо мной. В пределах видимости нарисовалось круглое, смуглое лицо с веснушками и весёлыми глазищами.

— Двое суток, — ответила она на невысказанный вопрос. — Два дня, боярич, ты тут валялся, как пришибленный, а мы ходили на цыпочках, боялись дышать. Святослав Васильевич то и дело наведывался.

— Да? Надоело мне тогда валяться-то… — прохрипел я. — Дай присесть, а то лежу тут, как в мавзолее.

— Где? — не поняла она.

— Помоги чуть приподняться, — отмахнулся я в ответ.

Она подняла меня за плечи и подсунула под спину подушки. Боль пронзила снова, но я стиснул зубы. В прошлой жизни я бы просто наложил на себя «Барьер боли» и продолжил бы драться. А сейчас? Сейчас я лежал, как дяденька Ленин, только с ледяным полотенцем на лбу.

Последний выстрел!

Я вспомнил! Золотистая вспышка. Оборотень, который пытался уйти через портал. И я… что я сделал? Выжал из себя последние капли живицы, сформировал её в патрон, выстрелил.

И должен был умереть. «Последний выстрел» — не та техника, которая улучшает здоровье. Хренушки. Трата всей живицы, всей жизненной силы, всего. Справедливый обмен: твоя жизнь на гарантированное уничтожение цели. Зуб за зуб, око за око, жизнь за жизнь.

А я выстрелил! И сделал это без сомнений! Потому что… Потому что так было надо! И всё! На хрен пафосные речи! Я должен был грохнуть того засранца, и я это сделал!

Вот только я почему-то остался живой! И лежу в своей постели с треснувшими рёбрами и температурой.

— Матрёна… — я попытался глотнуть, но в горло пересохло, как в пустыне Сахара. — Вода.

Она уже протягивала стакан. Во как! Прямо мысли читает.

— Потихоньку, потихоньку, — буркнула она. — Да чего ты давишься-то? Никто же не отберёт!

Вода была прохладной, с лёгким привкусом малины — похоже, что развели варенье в кипятке и получился этакий компотик. Прикольно.

— Что с… — я замолчал, не зная, как сформулировать.

С моими людьми? С семьёй Сато? С базой Ночных Хищников?

Матрёшка поняла без слов. Улыбнулась во все свои тридцать три зуба.

— Бойцы Гордея Ивановича тебя привезли без памяти, — сказала она, поправляя мне одеяло. — Ты, говорят, там так геройствовал, что аж стены трещали. Говорят, что подвал весь был в кровище, в кишках, волосья были раскиданы волчьи. А ты, батенька, лежал посреди всего этого — белый, как вот эта простыня, и еле-еле дышал. Гордей сам тебя на руках выносил, как дитё малое.

Она перекрестилась.

— Трое наших погибли, — продолжила она, и голос стал тише, суровее. — В подвале головы сложили. Петруха Семёнов, Ванька Костромской, да Лёшка Малый. Гордей Иванович лично к родным ездил, соболезнования и деньги отвозил. Приехал обратно, а на нём лица не было — во как переживал.

Я сжал челюсти так, что за ушами хрустнуло.

В прошлой жизни я тоже терял людей. Много лет охоты вызывали много сопутствующих потерь. Товарищи по оружию, ученики, друзья. Я помнил каждого. И каждый раз думал: вот теперь я научился, вот теперь знаю, как справляться с оборотнями. А потом приходил следующий, злее, сильнее, ловчее и всё начиналось сначала.

— Похороны? — выдавил я.

— Завтра, — Матрёшка отвернулась,