Должен был проверить продув. Должен был настоять на перерывах».

«Я убиваю людей своими решениями».

Глеб шептал: «Нет. Ты не убиваешь. Кузьма сделал выбор. Он знал риск. Он мог остановиться, выйти, подышать. Но он не сделал этого. Потому что для него Зверь важнее, чем его жизнь. Это его выбор. Не твой».

«Твоя вина только в том, что ты не заставил его остановиться силой. Но ты не мог знать, что будет так худо».

«Теперь ты знаешь. Теперь будешь следить. Но вины на тебе нет».

Я хотел верить. Но внутри грызла тяжесть.

Кузьму положили на печь в его избе. Укутали в тулупы и одеяла. Феклá поила его отварами каждый час.

Я сидел рядом, не уходил.

Ночь. Лучина горела, дрожащим светом освещая лицо Кузьмы.

Он дышал — хрипло, тяжело. Иногда стонал. Иногда бредил:

— Медь… жрёт… Зелье… впивается… Железо… надо железо…

Я слушал. Не понимал. Бред.

К полуночи Кузьма открыл глаза. Ясные. Осмысленные.

Посмотрел на меня:

— Ты… здесь?

— Да, — кивнул я. — Я здесь.

— Шов… держит?

— Держит. Я проверил. Совершенный шов. Лучше не бывает.

Кузьма улыбнулся слабо:

— Хорошо. Значит… не зря. Я думал… умру. Там. В дыму.

— Не умрёшь, — сказал я твёрдо. — Фекла лечит. Ты сильный. Выздоровеешь.

Кузьма покачал головой:

— Не знаю. Руки… не слушаются. Левый глаз… дёргается. Голова… кружится. Яд… въелся.

Он сжал кулак слабо:

— Мирон… если я не смогу работать… Доделай сам. Нутро готово. Осталось… котлы. Трубы. Железо. Данила знает. Он поможет.

— Заткнись, — перебил я жёстко. — Ты будешь работать. Через неделю встанешь. И доделаешь сам. Я не позволю тебе сдаться.

Кузьма усмехнулся:

— Упрямый… как всегда…

Он закрыл глаза. Дыхание стало ровнее.

Заснул.

Я вышел из избы. Рассвет уже занимался. Небо светлело на востоке.

Я пошёл к мастерской.

Зашёл внутрь. Дым рассеялся. Воздух всё ещё пах металлом и составом.

Нутро лежало на козлах. Огромное. Медное. Блестящее.

Шов проходил через всё нутро — ровный, гладкий, серебристый.

Я подошёл. Провёл рукой по шву. Холодный. Твёрдый. Как единое целое с медью.

Взял молоток. Ударил по шву. Негромко.

Звон был чистым. Единым. Шов не треснул. Не дрогнул.

Я ударил сильнее. Ещё. Ещё.

Шов держал. Крепко. Намертво.

Кузьма сделал это. Он заплатил своим здоровьем. Может, своей жизнью. Но он сделал это. Нутро готово. Сердце Зверя готово. Теперь очередь за котлами. За трубами. За железом. Кузьма говорил: «Железо. Теперь железо».

Он прав. Железо. Обручи. Крепёж. Усиление. Данила справится. Должен справиться. Потому что Кузьма выбыл. На неделю. Может, навсегда. И это цена. Цена движения вперёд. Кто-то всегда платит — кровью, здоровьем, жизнью. Но Зверь растёт. Шаг за шагом. Деталь за деталью. И мы не остановимся. Не можем остановиться. Потому что иной путь — наша смерть.

Я вышел из мастерской. Закрыл дверь.

Девятый, десятый, одиннадцатый день — работа продолжалась.

Двенадцатый день. Утро.

Я стоял перед мастерской. Внутри была тишина. Непривычная тишина после дней грохота молотов и скрежета металла.

Кузьма вышел из избы. Медленно. Осторожно. Держался за косяк.

Прошло четыре дня с отравления. Он выжил. Фёкла выходила — травами, отварами, заговорами. Но последствия остались. Левая рука всё ещё дрожала — мелкой, почти незаметной дрожью. Левый глаз изредка дёргался. Походка неуверенная, как у старика. Но глаза ясные, решительные.

Он подошёл ко мне:

— Готовы?

Я кивнул:

— Нутро, четыре котла, паровод, клапаны. Всё собрано. Данила закончил вчера вечером. Сейчас проверим.

Кузьма кивнул:

— Холодное испытание. Без огня. Без пара. Просто вода под напором. Если держит воду — будет держать пар.

Мы вошли в мастерскую.

Посреди мастерской стояло сооружение.

Огромное. Чудовищное. Из меди, железа и дерева.

В центре — нутро. Медное, блестящее, с ровным швом посередине. Вокруг него — восемь железных обручей, стягивающих медь. Обручи сидели так плотно, что впивались в металл.

К нутру подходили четыре трубы. Толстые, медные, изогнутые. Каждая труба вела к своему котлу — маленькому, толстостенному, тоже медному.

Котлы стояли на деревянной раме, соединённые общим коллектором — толстой трубой, которую Кузьма называл «общим горлом». Из коллектора выходила одна главная труба, ведущая к нутру.

На трубах — клапаны. Грубые, сделанные из железа и кожи. Рычаги, пружины, болты.

Внутри нутра — толкач. Деревянный чурбак, обитый бычьей кожей. Кожа вываренная в сале, мягкая, податливая.

От толкача выходил шток — толстый железный стержень, пробивающий торцевую стенку нутра через кожаное уплотнение.

Всё это было соединено, скреплено, спаяно, сварено, связано. Паутина металла и дерева.

Я смотрел на это и не верил, что это сделали мы. За двенадцать дней. Из хлама.

Кузьма подошёл к сооружению, провёл дрожащей рукой по нутру:

— Красивое. Страшное. Но красивое.

Он повернулся к Даниле и Тихону, стоящим у стены:

— Готовы?

Данила кивнул:

— Бочка с водой готова. Насос готов. Мерило… — он замялся. — Ну, то, что у нас вместо мерила. Водяной столп. Покажет напор.

Я подошёл к так называемому «мерилу». Это была стеклянная трубка — тонкая, высотой в метр, вертикально закреплённая на доске. Один конец трубки был соединён с коллектором через тонкую медную трубочку. Другой конец открыт.

Принцип простой: вода под напором поднимется по трубке. Чем выше поднимется — тем больше напор.

— Если вода поднимется на метр, — объяснил Кузьма, — это значит, напор в одну атмосферу. Это мало для пара, но достаточно для проверки плотности.

Я кивнул:

— Начинаем.

Данила и Тихон поднесли большую деревянную бочку, полную воды. Поставили рядом с сооружением.

Опустили в бочку шланг — кожаную трубу, один конец которой был соединён с насосом.

Насос был простой — ручной, поршневой. Рычаг ходит вверх-вниз, поршень толкает воду.

Тихон взялся за рычаг:

— Начинаю.

Он качнул. Насос скрипнул. Вода пошла по шлангу.

Сначала тонкой струйкой. Потом сильнее.

Вода заполняла коллектор. Потом потекла в трубы. Потом в котлы.

Я смотрел на стеклянную трубку. Вода в ней начала подниматься. Медленно. Вершок. Два. Пять.

Тихон качал ритмично. Скрип-скрип-скрип.

Вода поднималась. Десять вершков. Двадцать. Тридцать.

Кузьма ходил вокруг сооружения, осматривал швы, стыки, клапаны. Искал течь.

— Пока держит, — сказал он.

Вода поднялась до пятидесяти вершков.

Тихон тяжело дышал. Качать становилось труднее. Напор рос, сопротивление увеличивалось.

— Давай дальше, — приказал Кузьма. — До метра.

Тихон кивнул, качал сильнее.

Скрип-скрип-скрип.

Шестьдесят вершков. Семьдесят.

Вдруг — тихое шипение.

Кузьма замер:

— Стоп!

Тихон остановился.

Тишина. Все слушали.

Шипение. Тонкое.