Старики первыми. Потом дети. Потом все.

Степан молчал, но глаза злые.

— Три сети — это жертва, — продолжил я. — Большая жертва. Но это вклад. Вклад в Зверя. Зверь откроет реку. Река откроется — торговля вернётся. Мы начнём зарабатывать. И тогда я куплю тебе новые грузила. Свинцовые. Добротные. Больше, чем было.

Степан хмыкнул:

— Обещания. Слова. Ветер.

— Не слова, — возразил я. — Договор. Я напишу тебе расписку. Долговую грамоту. Каждый сданный килограмм свинца я верну тебе вдвое, когда река откроется. А пока — за каждый килограмм я даю твоей семье два дня полного пайка из наших запасов. Это моё обязательство.

Степан смотрел на меня долго. Потом покачал головой:

— Расписки? Вдвое? Барин, если Зверь не оживёт, твои расписки — это клочки бумаги. Ими сыт не будешь.

Я знал: он прав. Расписки ничего не стоят, если всё провалится.

Нужно что-то ещё. Что-то настоящее. Что-то, что докажет серьёзность.

Я думал быстро.

Глеб шептал: «Ты не можешь дать им заверений.Но ты можешь дать им залог. Что-то, что они могут забрать сейчас, если ты не выполнишь обещание».

«Что у тебя есть, что имеет ценность?»

«Ничего. Совсем ничего. У тебя нет денег, нет товаров, нет…»

«Стоп. Есть. Еда. Твоя личная еда».

Я выпрямился. Посмотрел Степану в глаза:

— Хорошо. Расписки недостаточно. Ты прав. Тогда слушай другое предложение.

Степан насторожился:

— Какое?

— Каждый сданный килограмм свинца, — сказал я чётко, медленно, — это два дня полного пайка из моего личного котла для твоей семьи.

Тишина была абсолютной.

Степан моргнул:

— Что?

— Ты слышал, — повторил я. — Ты снимаешь грузила с сети. Взвешиваем. Сколько набралось килограммов. Один килограмм — это неделя еды для твоей семьи. Завтра. И послезавтра. Полный паёк. Мясо, зерно, всё что есть. Из моих запасов.

Степан уставился на меня:

— Ты… ты отдашь свою еду?

— Да, — кивнул я. — Я отдам. Потому что мне нужен свинец. Больше, чем мне нужна еда. Если я буду сыт, но Зверь не оживёт — я всё равно умру. Лучше голодать и строить, чем есть и ждать смерти.

Толпа зашелестела. Люди переглядывались.

Степан смотрел на меня долго. Изучающе. Ища ложь. Ловушку.

Не нашёл.

— Ты серьёзно? — спросил он тихо. — Ты правда голодать будешь ради этой твари?

— Не ради твари, — поправил я. — Ради Зверя. Ради того, чтобы открыть реку. Ради того, чтобы мы все выжили. Да, я серьёзно.

Степан молчал. Потом медленно кивнул:

— Хорошо. Я сниму грузила со своей сети. Если ты готов брюхо подвести ради этого Зверя… значит, ты не врёшь. Значит, ты веришь, что это сработает.

Он повернулся к остальным рыбакам:

— Кто ещё? Кто отдаст грузила?

Двое шагнули вперёд. Борис — молодой, жилистый. Макар — средних лет, с умными глазами.

Борис сказал:

— Я отдам. Если Мирон голодает — я не жирею. Справедливо.

Макар кивнул:

— И я. Три сети — это двенадцать килограммов. Хватит на Зверя.

Степан повернулся обратно ко мне:

— Ладно. Режем. Но знай, барин: если Зверь не оживёт, если мы голодали зря — я первый приду к тебе. И спрошу. Жёстко.

Я выдержал его взгляд:

— Если Зверь не оживёт — ты можешь сделать со мной что угодно. Потому что я буду уже мёртв. От голода или от отчаяния. Неважно.

Степан кивнул. Развернулся, пошёл к своей избе. Борис и Макар за ним. Несли свои изувеченные сети — лёгкие теперь, почти невесомые без грузил.

Я стоял, глядя на кучу свинцовых грузил. Маленькие, грязные, неровные.

Но такие нужные. Такие важные.

«Одиннадцать с половиной килограммов. Это цена — двадцать три дня еды для трёх семей. Взято из моих запасов».

«Значит, мне осталось… — я быстро посчитал, — … дней на пять. Может, неделю, если совсем по минимуму».

«А дальше?»

«Дальше видно будет. Может, к тому времени Зверь оживёт. Может, успеем прорваться. Может, начнём зарабатывать».

«Может».

Кузьма подошёл, присел на корточки возле кучи свинца. Взял одно грузило в руку, покрутил:

— Мирон… это чудо. Мы добыли свинец. Теперь я могу паять. Могу собрать нутро. Могу сделать Зверя.

Он посмотрел на меня:

— Но ты заплатил за это. Заплатил своим желудком. Своими силами. Это… это неправильно. Ты вожак. Ты должен быть сильным. А ты себя убиваешь ради нас.

Я присел рядом:

— Не ради вас. Ради всех. Ради дела. Если дело провалится — все умрут. Если дело удастся — все выживут. Моя еда — это малая цена за шанс выживания всех.

Кузьма встал, начал собирать грузила в мешок:

— Завтра начинаю плавить. Свинец нужно очистить, отлить в слитки. Потом спайка. Сначала нутро. Потом котлы. Это дней пять работы. Тяжёлой, опасной работы.

Я кивнул:

— Делай. Я буду рядом. Если что-то нужно — скажи.

Кузьма затащил мешок со свинцом в мастерскую.

Я остался один.

Солнце клонилось к закату. День заканчивался.

Ещё один день ближе к сроку. Ещё один день ближе к голоду. Ещё один день ближе к победе или смерти.

Свинец добыт. Припасы готовы. Теперь начинается настоящая работа. Спайка. Сборка. Превращение кусков металла в единое целое.

Цена высокая. Три семьи без сетей. Я без еды. Но выбора не было.

Либо платим сейчас и получаем шанс, либо не платим и умираем заведомо.

Я выбрал шанс.

Япошёл к амбару. Нужно было отмерить паёк для Степана на завтра. Обещание нужно выполнять.

Следующее утро. Рассвет.

Я стоял у своего амбара — маленького сарая за избой, где хранились мои личные запасы. Дверь открыта. Внутри — почти пусто.

Один мешок зерна. Половина. Вторая половина уже роздана.

Связка вяленого мяса. Маленькая. Три-четыре куска.

Копчёная рыба. Штук пять.

Всё.

Я смотрел на эти запасы и считал.

Зерно. Половина мешка — это килограммов пятнадцать. При норме полкило в день — это месяц. Но я обещал Степану, Борису, Макару — двадцать три дня пайка для их семей. Степан — семья из пяти человек. Борис — четверо. Макар — трое. Итого двенадцать человек на двадцать три дня…

Я быстро посчитал в уме. Цифры были безжалостными.

Двести семьдесят шесть дней-человек. При норме полкило на человека — это сто тридцать восемь килограммов зерна. Плюс мясо, рыба…

У меня нет ста тридцати восьми килограммов. У меня есть пятнадцать.

Я не смогу выполнить обещание. Физически не смогу.

Холодный пот выступил на