однажды, когда злыдень пребывал в особенно добром расположении духа, у него в горшке появилась бабочка. Стыдобища! Другие злыдни над ним насмехались, поэтому ему пришлось уйти от своих и бродить по свету в одиночестве.

– Выходит, ты слишком добрый для злыдня. Недозлыдень, – подвел итог Захар.

– Если будешь обзываться, я дракона на тебя натравлю, – пригрозил злыдень, – Мне это легче-легкого сделать. Хочешь?

– Да ладно тебе, не сердись.

– Я бы уже давно свистнул, да парнишку жалко.

Ближе к вечеру добрались до густого леса, где росло вековечное древо. Чтобы задобрить лешего, Захар надел левый сапог на правую ногу. Ермилку тоже переобул. Пускай лесной хозяин посмеется над ними, добрее будет, шалить не станет.

В лесу громко щебетали птицы. Шум и гам с непривычки показались Захару оглушающими. Злыдень уверял, будто где-то поблизости проходит тропа, ведущая к дубу, но найти ее им не удалось. Пришлось переть через кустарники, бурелом, через болотце, в котором коротконогий злыдень едва не утоп.

Когда проходили мимо лесной полянки, раздалось пение. Злыдень первым его услышал и начал болтать погромче, чтобы отвлечь внимание своего спутника. Но слух Захара редко подводил, он остановился и навострил уши. Пела девушка. Пела на незнакомом Захару языке. Нежно, задушевно, у него даже мурашки по спине побежали.

– Мы почти пришли, – предостерегающе сказал злыдень. – Останавливаться нельзя.

– А если мы не туда премся? Она нам тропу к древу укажет…

– Нету времени на баб глазеть! У него нету, – злыдень кивнул на Ермилку.

Пение разливалось по лесу, стекало с ветвей деревьев и обволакивало Захара, словно теплым паром. Не замечая злыдневых ругательств, он медленно двинулся навстречу пению и вышел на залитую вечерним солнцем поляну.

Девушка была полуобнажена. Маленькая и хрупкая, с белоснежной кожей. Ее фигурка казалось чем-то инородным посреди буйной лесной растительности. Увидев Захара, она не испугалась, продолжила петь. Ее голос и слова будто сжимали Захара в объятиях, которые становились все сильнее и сильнее.

Постепенно Захар начал различать слова песни. Сладкоголосая красавица пела о том, как сильно она его, Захара, любит. Она приглашала его остаться в лесу и жить с ней в постоянной неге и блаженстве, вкушая ягоды и ее, лесной обитательницы, любовь.

Едва Захар положил Ермилку на мох, как тут же забыл о мальчишке, о брате, который перед смертью просил его приглядеть за семьей, о целебном дубе и обо всем, что было для него когда-то важно. С открытым ртом и выпученными глазами он неторопливо, как во сне, шел к девушке, которая казалась ему самым прекрасным на свете созданием.

Захар не заметил, как злыдень сунул руку в его поясную сумку и стащил узелок с солью. Он подкрался к девушке сзади и бросил в нее щепотку. Лицо злыдня искривилось от боли: соль обожгла ему пальцы. Чарующая песня оборвалась. Девушка пронзительно завизжала, выгнулась и обернулась к злыдню. Наваждение пропало. Захар опомнился и увидел, что кожа на спине чаровницы полностью прозрачна и сквозь нее видны внутренности – кишки, селезенка, остановившееся сердце…

Захар вытер слюни, что текли у него по подбородку. Проклятье, он чуть не попался. Схватив лесную нечисть за волосы и намотав их на кулак, он со всей мочи приложил чаровницу о землю смазливым личиком. Мавка зашипела, заверещала, попыталась сопротивляться, но увидев топор, за который схватился человек, присмирела. Едва Захар ослабил хватку, как мавка вырвалась и скрылась в лесной чаще.

– Чего встал, пошли, – бросил Захар злыдню.

– Мальчонку не забудь, дурья твоя башка, – ответил тот.

Последнюю часть пути они преодолели молча. Захар костерил себя за глупость, которая едва не лишила их надежды на спасение Ермилки, и на корню пресекал попытки злыдня позубоскалить о случившемся.

Ермилка был без чувств, ворочался на плече Захара, вскрикивал. Из его невнятных речей Захар уловил, что ему снятся родители, сенокос и гусь, который норовил его ущипнуть. Когда он ненадолго приходил в себя, его рвало.

– Пришли, – объявил злыдень, когда они набрели на широкую тропу со следами ног и копыт.

Вскоре раздались звуки, которые Захар ожидал бы услышать на ярмарке, но никак не в лесу. Шум толпы, конское ржание, злые окрики людей, которые привыкли раздавать приказы. Как оказалось, перед дубом, который действительно поражал воображение своими размерами, выстроилась длинная очередь. Среди людей, жаждущих исцеления, было много калек и бедняков в потрепанной одежде.

Народ толпился по одну сторону дуба, а по другую Захар увидел нарядно одетых господ, которые обступили престарелую даму, сидевшую на складном стульчике и державшую в руке блюдце с чашечкой. Между толпой бедняков и группкой господ сновали вооруженные люди, двое из них верхом на лошадях. Стражники не подпускали простолюдинов к дереву, а тех, кто осмеливался возмутиться, плашмя били мечами.

– Почему не пускают? – спросил Захар.

– Ждут, когда солнце сядет, – ответил мужик, который стоял в очереди вместе со слепой женой.

– Зачем? – не понял Захар.

– Говорят, после заката он лучше лечит. Вот госпожа и сидит, чаевничает. А ее люди покамест порядок наводят: сорняки возле дуба выпалывают, корни рубят, чтобы госпожа ненароком не споткнулась или еще чего.

Заметив злыдня, который стоял за спиной Захара, мужик замолк и перекрестился.

Солнце почти спряталось за кронами деревьев, но Захар не хотел дожидаться ночи. Пока она там чай дует, у него на руках умирает ребенок. Захару казалось, будто с каждой минутой силы покидают Ермилку и его тело становится все легчеи легче. Захар снял с пояса топор.

– Не дури, – предостерег его злыдень.

Захар не послушался. Он направился к дубу, мимо ушей пропуская окрики верхового. Двое стражников в голове очереди перегородили ему путь и вытащили мечи из ножен. Один из воинов, выпятив вперед нижнюю челюсть, направил на Захара лезвие.

Захар так сильно сжал рукоятку топора, что заболели пальцы. Его охватила ярость. Он не видел перед собой стражников в кожаных доспехах, их злых лиц и острых мечей, он видел преграду из двух тел, которую нужно сломать, растоптать, чтобы потом перешагнуть через нее и добраться до цели – дуба-великана с толстыми корнями, бугрившимися над поверхностью земли. Такое умопомрачение не раз случалось с ним в молодости, когда Захар во время вражеских набегов защищал деревню, бездумно повинуясь приказам воеводы. Сломать тела, и их не будет.

Калеки, больные и прокаженные в очереди замерли. Все ждали, что сейчас здоровяка с ребенком изрубят на кусочки, но тут раздался оглушительный свист. От этого свиста стражники, стоявшие перед Захаром, втянули головы в плечи. Дети заплакали. Ермилка вынырнул из беспамятства и забормотал что-то бессвязное на ухо Захару.

Так зычно