часто глупо и неприлично хохотал, его ни на минуту не оставляла мысль о предстоящем отъезде.

Он уже жил войной, горами, и эти величественные гибельные горы были так далеки от происходящего в зале…

В антракте он предложил Наташе:

— Пойдем побродим где-нибудь…

— Тебе не понравилось? — расстроилась она.

— Что ты, Наташка, все замечательно. — Он не мог объяснить ей, что ему осталось всего два дня и эти два дня он не хочет, не может ни с кем ее делить. — А все-таки пойдем…

— Неудобно. Как я объясню… — Она имела в виду режиссера и актеров.

— Да ерунда! — перебил Левашов. — Позвоним, поблагодарим, наврем что-нибудь поубедительнее…

— А, ладно, — махнула рукой Наташа, — пойдем, горе мое невежественное.

Они бродили долго. Миновали Большой Каменный мост, посидели в Александровском саду, вышли на Новый Арбат. У здания междугородной связи Левашов остановил Наташу и, глядя ей в глаза, сказал:

— Мне надо позвонить. Я очень тебя прошу: ни о чем не думай — это касается меня одного.

— Я все понимаю, — сказала Наташа и осталась на улице.

Левашов подошел к окошку диспетчерской.

— Псков, пожалуйста. — Он протянул бумажку с номером телефона.

— Ожидайте, — прикрыла зевок сонная телефонистка.

За огромными, чисто вымытыми витражами переговорного пункта ждала Левашова Наташа. Левашов подошел к стеклу, прислонился, смотрел на Наташу. Почувствовав его взгляд, Наташа повернулась, подошла ближе и теперь тоже смотрела на него.

Они стояли, разгороженные витражным стеклом, и смотрели друг на друга. Долго, очень долго — несколько минут, в которых могла уместиться вся жизнь.

На мгновение ей показалось, что он прощается с ней, что происходит необратимое…

Он заметил в ее глазах далекие тревожные слезы…

«Я люблю тебя. Только тебя. Не волнуйся, все будет хорошо. Нет никакого повода для беспокойства. Я с тобой. Я не оставлю тебя, что бы они там все ни пророчили…»

Она услышала его, хотя он ничего не сказал. Услышала и успокоилась. И когда телефонистка объявила номер его кабины и он, жестами объяснив ей, что его вызывают, поправил несуществующий галстук и пошел к телефону, в ней уже не оставалось ничего от только что пережитых тревог.

Он вошел в кабину и снял трубку.

— Мама… — сказал он.

— Женька…

— Как дела, мам?

— А все хорошо, — отвечала мать, — сидим с девочками, отмечаем день рождения Ниночки Ветровой… — Она взяла аппарат на длинном телефонном шнуре и перешла в соседнюю комнату, волоча шнур за собой. — Ты помнишь Ниночку?

— Помню, — соврал Левашов.

— Ниночке уже шестьдесят два, — грустно сказала мать, прикрывая за собой дверь. — Стареем мы, сыночек…

— А почему у тебя? — возмутился Левашов, старательно обходя тему приближающейся старости. — У Ниночки что — своего дома нет?

— Ты же знаешь Ниночку, — вздохнула мать, — она такая легкомысленная…

Левашов попытался представить себе шестидесятилетнюю легкомысленную Ниночку и не смог.

— Как ты, сыночек? — спросила мать.

— Я уезжаю, мам…

— Куда? — Голос матери изменился.

— В Арктику, за полярный круг…

— Там же вечная мерзлота, Женя…

— Какая мерзлота, мама. Апрель на дворе.

— Ну, положим, еще март. А зачем ты едешь?

— В экспедицию, на съемки. Я звоню сказать, чтобы ты не волновалась — вряд ли я смогу тебе позвонить в ближайшие полтора-два месяца…

— Там что, нет телефонов?

— Мам, ну откуда в Арктике телефоны?

— Женя, ты говоришь мне правду? — спросила мать.

В ее голосе появились просительные, отчаянные нотки.

— Мама, ты старая мудрая еврейка. Как я могу тебя обманывать?

— А ты юный нахальный антисемит.

— Мама… — Левашов помедлил секунду-другую. — Я, кажется, женился…

— Что значит кажется? — изумленно спросила мать.

— В смысле, мы еще не расписались…

— А она… — Мать затруднялась подобрать слова.

— Она для меня все, — опрометчиво сказал Левашов и тут же поправился: — Ты и она.

— Конформист, — рассмеялась мать. — Как ее зовут?

— Наташа.

— Я буду ей звонить, — тоном, не принимающим возражений, сказала мать. — Она живет у тебя?

— У меня.

— Когда ты едешь?

— Через два дня. Мама, мое время заканчивается. Ты не беспокойся — это самая рядовая командировка. Хочешь, я привезу тебе белого медвежонка…

— Зачем мне медвежонок — мне вполне достаточно тебя одного.

— Я целую тебя, мама. Счастливо.

— Будь аккуратнее, сыночек…

Их разъединили.

Их разъединили давно, а мать по-прежнему сидела на диване с трубкой в руке, не понимая, почему так безнадежно обрывают сердце привычные телефонные гудки.

Что в разговоре с сыном поселило в ней тревогу? Чрезмерная будничность тона, на которую она покупалась не раз? Арктика, из которой невозможно позвонить? Ни разу за два месяца?..

В комнату вошла легкомысленная Ниночка.

— Женя звонил? — спросила она.

Мать кивнула.

— Как он?

— Женился, — отрешенно сказала мать.

— То есть как? Не поставив тебя в известность…

— В смысле, они еще не расписались… — машинально повторила мать фразу сына.

— Это — ничего, — примирительно сказала Ниночка, — молодость. Пойдем, Сонечка, все тебя ждут.

Мать подняла на Ниночку полные отчаяния глаза:

— Он сказал, что уезжает…

— Куда?

— В Арктику, за полярный круг…

— А это не опасно? — на всякий случай спросила Ниночка, совершенно не представляя себе, что такое Арктика и за каким она полярным кругом.

— Нет никакой Арктики! Никакого полярного круга! — исступленно, почти на крике выводила мать. — Понимаешь, нет! Он опять едет туда, на эту проклятую войну!

— На какую войну? — недоуменно спросила Ниночка.

— Которые никогда не кончаются в этой стране, — зло и неожиданно спокойно сказала мать.

Она уже взяла себя в руки. Она приняла решение.

— Я поеду к нему, — твердо сказала она.

— Ты прости меня, Сонечка, — как можно деликатнее и от того еще больше смущаясь, сказала Ниночка, — но мне кажется, ты можешь им помешать… Ведь они, вероятно, счастливы.

Мать резко встала. Она собиралась ответить что-то гневное, оскорбительное, но вдруг поняла, что сейчас права не она, а ее легкомысленная подруга Ниночка Ветрова.

Наступает время, когда матери начинают мешать своим сыновьям. И это время неизбежно. Да, это не касается ее сына — не такие у них отношения, но сейчас (пусть ее предположения тысячу раз справедливы) имеет ли она право вмешиваться в его жизнь?..

— Что же мне делать, Ниночка? — беспомощно спросила мать.

Они поднимались по затертым грязным ступеням. Тускло отбрасывая тени, мерцала над головой закопченная лампочка.

Стены, лестничные марши, перила, одним словом, все в этом фантастическом, будто вырванном из другого измерения подъезде было испещрено рисунками и граничащими с помешательством изречениями граждан на тему «Мастера и Маргариты».

Но основное место на стенах, окнах и потолках занимали цитаты из самого Булгакова, и создавалось ощущение, что если подняться с первого до последнего этажа, то можно прочесть роман целиком.

— Где мы? — оторопело