— В этом подъезде находилась знаменитая квартира пятьдесят из булгаковского «Мастера и Маргариты», — объяснил Левашов.

— Ты любишь Булгакова?

— Я люблю тебя. А к Булгакову я спокоен.

— Тогда зачем мы здесь? Ты не Мастер, я не Маргарита…

Левашов пожал плечами:

— Мне почему-то захотелось привести тебя сюда… Скоро эти квартиры выкупят, закрасят стены, установят домофоны, и больше ни одна влюбленная, временно безработная пара не сможет распить здесь бутылку портвейна…

— Почему портвейна? — удивилась Наташа.

— Потому что здесь можно пить только портвейн. И только из горлышка, — назидательно сказал Левашов.

— Женька. — Наташа прижалась к Левашову.

Она повернула голову и прочла надпись на стене:

— «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус…» Как просто, — задумчиво сказала она, — никого не трогаю, починяю примус. И самое главное: никто не трогает меня…

Они поднялись на третий этаж, уселись на подоконник. Неприкрытая, с выбитыми стеклами оконная створка слегка раскачивалась от ветра и поскрипывала в тишине московского колодца.

Левашов достал бутылку портвейна, опалил зажигалкой полиэтиленовую пробку и сорвал ее зубами. Сделав несколько глотков, он протянул бутылку Наташе.

Наташа перевела дух, перекрестилась и отчаянно приложилась к бутылке.

— Господи, какая гадость! — болезненно морщась, выдохнула она, возвращая бутылку Левашову.

— Ты что же, в юности портвейн не пила? — искренне удивился Левашов.

— Я пила сухое белое вино и не шлялась по подъездам, — заявила Наташа.

— Пропала жизнь, — сокрушенно вздохнул Левашов и ополовинил бутылку. — Будешь еще?

— Давай, чего уж теперь…

Левашов достал сигареты.

— Знаешь, а я в среду купил тебе целый пакет косметики «Сальвадор Дали», — сказал он. — Огромный такой пакетище…

— У меня что, по-твоему, косметики нет…

— Я отдал его продавщице из коммерческой палатки. Весь пакет…

Наташа взяла у него сигарету, закурила.

— Женька, ты меня не идеализируешь? — прищурилась она. — Зачем ты мне это рассказываешь? Я обыкновенная баба. Вздорная, капризная, порой ревнивая… И я, правда, не понимаю: почему моя косметика должна доставаться какой-то продавщице?..

— У нее муж погиб там, в Афганистане, — не сразу ответил Левашов. — Молодая, интересная женщина — по сути, старуха. Ни детей, ничего… Руки с облезшим маникюром…

Наташа нервно покусывала губы.

— Женька, — неожиданно всхлипнула она, — ты всегда будешь таким?

Он обнял ее, прижал к себе — маленького растрепанного воробышка.

— Я буду разным. И плохим, и хорошим. Иногда ты будешь меня ненавидеть… Но я всегда буду с тобой. Мы будем жить долго, очень долго. Сколько до нас еще не жил никто. А потом мы придем в этот дом, поднимемся по этой лестнице и уйдем в небо, как когда-то ушли они…

— Кто?

— Мастер и Маргарита…

— Какая чудесная сказка, — завороженно сказала Наташа. — А как же домофоны?

— В том-то и дело, — сухо сказал он, — что все сказки в конце концов разбиваются о самый банальный домофон…

Наташа взяла из его рук бутылку.

— Знаешь, Левашов, когда-нибудь у нас будет большая квартира, дружная семья, спокойная работа… И это неизбежно. И я этого не боюсь. Потому что я впервые счастлива. Потому что впереди у меня еще столько счастья!.. И я его никому не отдам.

Она поднесла бутылку к губам и, к изумлению Левашова, выпила ее до конца.

— «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус…» Пойдем домой, Жень…

«Наташка!

У меня не хватило решимости сообщить тебе о предстоящем отъезде… Я не мог допустить, чтобы наши последние дни были омрачены твоими мыслями и тревогами. Прости меня.

Помнишь, ты спросила: если тебя позовут вновь — ты пойдешь?

Уже тогда я знал, что меня вот-вот позовут. Этот день наступил. Не пойти я не мог.

Я уезжаю в Таджикистан. Там война, которой как будто нет… И я обязан рассказать об этой войне. Я не знаю, нужно ли это кому-нибудь кроме меня, но это нужно мне. А значит, тебе. А это уже не мало.

И еще я обязан вернуться. А я очень обязательный человек.

Наташка, я вернусь, слышишь. Ты можешь сомневаться в чем угодно, только не в этом. Я слишком люблю тебя, для того чтобы так легкомысленно распорядиться своей жизнью.

Я еду надолго. На месяц-два, может, больше. Раньше два-три месяца были для меня не принципиальны. Теперь каждый день без тебя невыносим. Я пишу это письмо и уже скучаю по тебе, нахохлившийся мой воробышек. Я так и не успел поносить тебя на ладонях…

Если будет звонить мать: я в Арктике, далеко за полярным кругом. Осуществляю ледовую проводку. Или еще что-нибудь в этом роде. Поубедительнее.

Знаешь, меня могли убить десятки раз. Иногда мне казалось, что меня больше нет. И только теперь я понимаю, что со мной никогда ничего не случится. Моя вера, моя убежденность — это ты, родная, любимая моя…

Если же я задержусь по независящим от меня причинам, знай: тебя не оставят. Знай и забудь об этом. Потому что я вернусь все равно.

Я пишу это письмо дома, на нашей кухне. Ты уже спишь, как всегда, раскинувшись посреди кровати и спрятав руки под подушку, а твоя левая пятка легкомысленно торчит из-под одеяла. Сейчас я ее поцелую, ты недовольно дернешь ногой, еще глубже забьешься в подушку и… проснешься.

Так будет всегда. Всю нашу долгую жизнь. Ты будешь ложиться раньше и ждать меня, а я всегда буду возвращаться.

Спи. Я люблю тебя».

…плотность огня усиливалась. «Духи» несколько раз били из гранатометов: в группе Истратова было уже пятеро убитых и семеро раненых.

«Значит, есть у них гранатометы, — машинально отметил Левашов. — Выстрелы берегут, сволочи! Когда же это кончится?..»

Десантники навскидку отвечали из «мух». Больше от отчаяния. Плотность огня с той стороны не оставляла возможности вести прицельную стрельбу — пули крошили вековые камни, жутко завывая на рикошетах.

Сколько это продолжалось? Три-четыре, максимум пять минут. Казалось, вечность.

Левашов не надеялся, что они выберутся из этого огневого мешка. Если случится чудо, то да. Скорее всего, нет.

Но в любом случае ему предстояло взять камеру и снимать. В конце концов, он здесь именно для этого. Но как же было непросто, перекинув за спину автомат, поменять надежное укрытие на почти открытую позицию и прильнуть к визиру видеокамеры…

Сколько раз ему приходилось слышать профессиональные термины: прекрасная панорама, интересная точка съемки… Но это было там: на заснеженной «натуре» среднерусской полосы, в хорошо отапливаемых павильонах Останкина…

Сейчас ему было необходимо найти «интересную» точку здесь. А она была только одна — эта «интересная» точка: в грохоте и вспышках обжигающе-гибельного металла, посреди яростной, для кого-то последней схватки…

В несколько бросков Левашов преодолел расстояние до намеченного