лишь промахнулся. Так когда-нибудь бывает с каждым: бросаешь ключи в карман, а они оказываются на полу.

Пачка упала на пол и теперь лежала под ногами сотней мятых и новых купюр. Кто-то из двоих должен был нагнуться и собрать деньги, и каждый понимал, что не сможет сделать этого первым…

Наконец Левашов нагнулся, подобрал с пола ботинок с намертво затянувшимся узлом, открыл дверь и пошел вниз по лестнице, ступая необутой ногой по каменным ступеням.

Он спускался этаж за этажом, а с лестничной площадки кричал ему вслед Игорь:

— Уходишь, праведник! Незапятнанный, не погрешивший душой, живой укор потомкам! Правильно, пусть твоя семья побирается с голоду — принципы дороже, Левашов! Только это не я — это ты пришел ко мне! Ты пришел за деньгами и получил их… Ты получил их, козел!..

Левашов ехал в такси по залитому рекламными огнями пустынному городу.

Огни большого города… Интересно: кому светит реклама по ночам? Для кого переливаются огнями слоганы быстрорастворимых напитков, импортного пойла и дорогих сигарет? Для того, кто не спит которую ночь подряд, успокаивая свое больное сердце и не зная, сумеет ли дотянуть до утра…

Зачем этому чужому городу далекая война с кровавыми боями на подступах к горным высотам и отчаявшимися, вызывающими огонь на себя, охрипшими лейтенантами, со вшами во фронтовых блиндажах, с обреченными на гибель рейдами десантно-штурмовых групп и разорванными в клочья телами еще мгновение назад живых людей?..

Мог ли он ответить на этот вопрос? Скорее, нет.

И в то же время он понимал, что, если однажды, бреясь перед зеркалом, человек отложит кисточку для бритья и попробует вглядеться в самого себя, — в этом будет и его, Левашова, заслуга.

Он посмотрел на часы: двадцать три часа пятьдесят две минуты. Через восемь минут наступит следующий день, беспощадно приближающий дату отъезда. Сколько ему осталось этих дней, часов, минут? Всего ничего. И первый свой день он уже прожил.

…головной дозор обогнул выступающую скалу и вышел на исходную тропу, с которой открывался вид на перевал.

— Успели, — выдохнул Истратов, — еще десять минут и хрен вы нас оттуда сбросите, суки!

— Что вы, товарищ капитан? — спросил идущий следом Брегер.

— Перевал, Леня, перевал! — показывая рукой перед собой, говорил Истратов. — Еще немного и все!

— Хорошо бы, — обессиленно улыбнулся Брегер.

Группа вытягивалась на тропу.

Собственно назвать это тропой можно было весьма условно. Справа от тропы уходила вверх отвесная стена, когда-то завалившая тропу почти непроходимым камнепадом. И обойти валуны и мелкие скальные породы не представлялось возможным: слева метров на семьдесят обрывался край ущелья, по дну которого бежал горный ручей.

До противоположного, поросшего редким кустарником «берега» ущелья было метров восемьдесят, может, больше. Он существенно возвышался над тропой и тянулся до самого перевала…

«Гиблое место, — подумал Левашов, из последних сил карабкаясь по камням и лишь время от времени ступая на тропу, — убраться бы отсюда…»

Об этом думали все в группе. Об этом думал Истратов. И только у тех, кто выбрал позицию на противоположном «берегу» ущелья, была совершенно противоположная задача…

И когда воздух распороли первые выстрелы — они уже ни для кого не были неожиданностью в этом, самим дьяволом созданном тире…

Успевшие укрыться за валунами и в спасительных ложбинках открыли беспорядочный ответный огонь, давая возможность укрыться другим. Пока никто не успел определить, откуда ведется прицельный огонь и сколько стволов пытаются сбросить группу с тропы. Все еще были живы, и на данный момент главным было только это.

Левашов бросился за косой, расколотый пополам камень, сбросил с плеча кофр. В то же мгновение над его головой высекло автоматной очередью каменную крошку. К нему повернулся укрывшийся за тем же камнем Вагин.

— «Граники»[14] молчат! — возбужденно крикнул он. — Похоже, на охранение нарвались… Если из «граников» начнут валить — нам отсюда не выбраться!

— Нам отсюда и так не выбраться, — мрачно сказал Левашов.

— Это посмотрим, — сплюнул Вагин и, приподнявшись из-за камня, дал короткую очередь, пытаясь выяснить, откуда ведется огонь.

Метрах в десяти от них за ближайшим валуном, склонившись над картой, что-то кричал в гарнитуру радиостанции Истратов. Вокруг стоял такой шквальный грохот, что Истратову приходилось выкрикивать координаты по несколько раз.

— «Борты» вызывает, — предположил Вагин. — Вы бы поснимали что-нибудь, товарищ корреспондент.

— Пошел ты!.. — Левашов перекинул автомат в правую руку и переместился к правому краю скального обломка.

Именно в этом месте камень шел на косой срез, тем самым открывая идеальную стрелковую ячейку для стрельбы лежа. Левашов сосредоточенно осматривал противоположный склон, пытаясь обнаружить огневые точки «духов», но ему мешали пыль и дым над камнями.

— Справа от скального выступа метров двадцать — там у них пулемет! — крикнул ему снова высунувшийся из-за камня Вагин.

Левашов перевел мушку по указанному ориентиру и дал несколько длинных очередей.

— Ни хрена! — крикнул Вагин. — Правее!

— Да вижу я, твою мать! — взорвался Левашов. — Укройся, на хер!

И не выдержав, потянул Вагина вниз. Вагин неожиданно обмяк в его руке, захрипел и повалился набок.

— Вагин! — рванул его на себя Левашов. — Вагин!

Из-под берета Геши Вагина стекала ровными струйками и капала на руки Левашова кровь. И только глаза по-прежнему смотрели строго и открыто, словно пытались до конца выявить огневые точки противника…

— Вечером мы приглашены в театр, — объявила Наташа.

— В какой еще театр? — вскинул бровь Левашов.

— Театр — это где артисты.

— Это-то меня и смущает, — сказал Левашов.

— Ты не любишь театр, Левашов?

— Я не люблю, когда брызжут слюной и поднимают каблуками пыль из столетних половиков…

— Господи, как можно так утилитарно подходить к искусству, — вздохнула Наташа.

— И все это в ярком свете прожекторов, — продолжал Левашов.

— Всё? — спросила Наташа.

— Всё.

— В общем, решено. Мы идем в театр, — отрезала Наташа.

— Идем, так идем, — покорно согласился Левашов. — В «Ленком»?

— В Московский областной…

— Нам что, придется ехать в область? — ужаснулся Левашов.

— Женька, ну нельзя же быть таким серым. Областной театр дает спектакль на сцене дворца культуры «Прожектор»…

— Час от часу не легче…

Спектакль назывался «Мужской род, единственное число». О жене, которая оставила мужа, сделала операцию по изменению пола и в качестве американского полковника вернулась обратно.

Сюжет пьесы был виртуозно запутан и остроумен. Режиссер, приятель Наташи, поставил спектакль блестяще, и актеры, занятые в спектакле, играли легко и непринужденно, импровизируя на ходу и не смакуя лишние подробности.

Левашов подумал, что пьесу можно было поставить совершенно иначе: пошло и гадко. Он был благодарен Наташе за театр, за талант и смелость ее друзей, и хотя все первое действие он