неё пахло огнём, и сажей, и яблоками. Адриан приложил дрожащую руку к её груди, потом шее — тщетно, тело оставалось глухим и пустым. В груди расползалось ледяное колючее отчаяние. Он огляделся, ища помощи и поддержки, и тут заметил осси. Крупицы магии всегда вились вокруг него, дракона-хранителя, и он привык к ним, как привыкает пастух к мошкаре. Но не в этот раз. В отчаянии Адриан принялся сгребать всю осси, что была щедро разлита в воздухе. Он тянул золотые ускользающие завитки и пропускал их сквозь тело Татаны. Ещё, больше, больше! Адриан направлял магию в её раны, как безумец заталкивает монеты в щель гроба: «На дорожку! На дорожку!» Но золотое свечение проходило насквозь, не задерживаясь и не помогая, оседая на ресницах, как золотые слёзы, а потом распадалось и снова объединялось в фантазийные завихрения, пустые и бесполезные. Адриан продолжал черпать магию мира и отдавать её Татане, обволакивал её тело, вплетал осси в вены, не в силах остановиться, потому что если он перестанет пытаться, это будет означать конец. А он ещё не готов.

Адриан прижал Татану её к себе, зарычал, стиснув зубы так сильно, что они едва не крошились. И продолжал черпать осси, окутывать им безжизненное тело. Как страшно, как отчаянно было осознавать, что еще несколько часов назад оно так живо откликалось на ласки, а теперь лежало на руках не более живое, чем земля или камень. На ресницах выступили слёзы, редкие и болезненные, словно осколки, и смешались с дождём и пеплом. Вокруг собирались люди, но Адриан, их поверженный правитель, не замечал их, баюкая в руках свою единственную любовь.

— Адриан! — голос Денри не сразу достиг его разума. — Адриан Мангон, я требую тебя подняться.

Явился. В белоснежной мантии, отделанной мехом, по которой вились, словно змею, золотые узоры. Мантия скрывала его наготу. И где только успел достать? Конечно, он не мог выйти перед народом обнаженный, будущему правителю это не подобает.

— Иди к бурунду, Огрес! — огрызнулся Мангон и снова спрятал лицо в волосах Татаны. Нет, он ещё не отчаялся, держался на самом краю пропасти и продолжал загребать горстями магию.

— Адриан Мангон, встань!

Пустое. Тот делал вид, что не слышит. Или не слышал в самом деле. И только когда его плеча коснулись жесткие пальцы, а знакомый голос вкрадчиво произнёс «дэстор Мангон», Адриан поднял голову. Рядом стоял Ческу, старый врач, почтительно склонившись. Он выглядел усталым и сочувствующим, в руках он держал протез Адриана, уже сложенный из лапы в обычную конечность.

— Позвольте, я помогу, — Ческу закрепил протез, и Адриан смотрел на его действия с легким непониманием: зачем, когда вокруг рушится мир? Врач потом попробовал оторвать от него Татану, осторожно, но настойчиво. — Можно я посмотрю?

Голос его тихий, вкрадчивый ронял зерна надежды и успокоения. Ческу как будто постарел за последние месяцы, но одно оставалось неизменным: за его тактичностью и мягкостью скрывалась огромная сила. Адриан поднял на него взгляд раскрасневшихся глаз.

«Я не могу. Не могу отпустить. Это будет значить, что её больше нет. А я не смогу без неё».

Ческу кивнул, как будто все понимал. Мангон молчал, вцепившись в безжизненное тело Татаны, как зверь — в добычу. Однако врач не отступил, положил сухую теплую руку ему на плечо, сжал:

— И всё же позвольте посмотреть. Если ей ещё можно помочь, мы теряем время.

Адриан кивнул, ослабил хватку, позволяя помощникам забрать у него Татану и чувствуя себя предателем. Всё внутри кричало: нет, ей уже нельзя помочь, она умрёт в окружении чужих людей из-за твоей слабости. Но Ческу уже приказал уложить Татану на чей-то плащ и склонился над ней, доставая свой стетоскоп.

Адриан поднялся. Толпа вокруг них становилась плотнее: люди смелели, выходили из домов, сбивались в группки. Они преговаривались, вглядывались в полуобнаженного Мангона, чью кожу усеивала чешуя, другие наглели настолько, что подходили к поверженному Эрону, как будто не опасаясь, что чудовище может быть ещё живо. Взгляд скользнул по знакомым лицам: те самые мятежники, друзья Татаны. Название их шайки вылетело из головы, да и не важно это было. Стояли, смотрели во все глаза, ошарашенные, молчаливые. Другие-то шептались, толкали друг друга локтями, переговаривались, и голоса их висели легким маревом над площадью, а у этих слова слова были казёнными.

Взгляд скользнул ещё левее и остановился, задрожал. В проёме разрушенного храма стоял Жослен. Он выглядел растрепанным и растерянным, хватался за обрушенные камни, не в силах сдвинуться с места. Взгляд его был прикован к Татане, что лежала на земле. Адриан сжал зубы. Второй раз в жизни ему придётся говорить Жослену, что Татана умерла и он её убил. А Жослен ответит грустно и спокойно: «Я знал, что так будет». И не добавит: «Лучше бы тебя в её жизни не было», — но они оба будут знать, что это правда.

— Адриан Мангон!

Денри. Голос высокомерный, громкий, бьет по ушам, как визг торговки. Адриан устало повернулся к нему. Денри стоял не один, за его спиной виднелись сенаторы и даже парочка человек из Малого Совета, его люди, которых он сам подбирал. Как забавно, подумалось ему, но почему-то совсем не интересно.

— Адриан Мангон, люди Илирии, правительство Илибурга, а так же я как их представитель обвиняем тебя в государственной измене! — объявил Денри.

* * *

Дождь становился сильнее, смывая пепел с разбитых крыш, сбивая его в мутные струи, что стекали по мостовой. Он оставлял на белоснежном плаще Денри грубые мерзкие пятна. Пепел почему-то был важен, в отличие от капризов Огреса.

Люди прибывали на площади — сперва осторожно, прижимаясь к стенам, оглядываясь, будто каждый ждал, что сейчас сверху вновь обрушится огонь. Кто-то держал детей за руки, кто-то прикрывал голову плащом. Их лица были серыми от копоти и страха.

Они переговаривались вполголоса, шепот вязким облаком висел в воздухе.

— Это он убил Мангона?

— А кто ещё? Огнём пыхал, я сам видел.

— А вон тот… в белом… тоже из ихних?

— Ты подверг жителей столицы опасности! — продолжал Денри, громко, обращаясь не к Адриану, а ко всем сразу. — Твой отец, Эрон Мангон, обманом получил человечность, а потом возглавил мятеж против драконов. Он нарушил законы богов и людей, а значит, никто из его семьи не может пользоваться доверием.

Когда Денри заговорил, часть толпы шарахнулась, словно от плети. Они не ждали, что на их глазах будет вершиться судьба их мира. Несколько стариков осенили себя кругом, кто-то сплюнул под ноги. Но когда прозвучало слово «измена», пространство дрогнуло.