class="p1">— Измена… — повторил кто-то, словно пробуя вкус слова на языке.

— Давай короче, Огрес, — мрачно откликнулся Адриан.

Денри нахмурился. Он готовил переворот заранее, у него были сторонники, например, те, кто притащил ему этот пошлый белый плащ. И теперь Денри возвышался над ним, полуодетым, грязным, уставшим, словно король над дикарём.

— Народ Илирии объявляет о твоём свержении! — торжественно провозгласил он.

И тут же посыпались выкрики. Не стройный хор — разрозненные, неуверенные, как первые капли дождя после долгой засухи.

— Долой драконов!

— Всех на кол!

— Он же зверь, я сам видел, зубы — как ножи!

Кто-то, наоборот, дернул соседа за рукав:

— Тихо ты! А то жандармы заберут.

Пока одни кричали, другие глазели на поверженного Эрона, несколько человек уже обшаривали седельную суму, выуживая что ни попадя — кинжал, рассыпавшиеся монеты. Один мальчишка схватил обгоревшую пряжку и тут же спрятал за пазуху.

Толпа жадно смотрела на белоснежный плащ Денри, на его чистоту среди копоти и грязи, на его уверенность, будто он не был таким же, как Мангон. И никто вслух не напомнил, что кровь у них одна. Пока.

Кто-то зашептал:

— А этот… ведь тоже…

— Погоди. Пусть договорит.

Площадь бурлила, как чёрная вода в котле. Страх, озлобление, жадность и желание наконец-то быть на стороне победителя сцепились в единый ком, готовый покатиться за тем, кто крикнет громче. Денри оглядел промокших людей покровительственно, почти умилённо. Адриан против воли вспомнил слова отца: «Дай им хлеб, и они предадут тебя». Как иронично, но он и теперь не был готов их ненавидеть, словно его люди были напакостившими детьми, слишком неразумными, слишком вспыльчивыми.

— Я освобождаю тебя от полномочий кардинала и генерала Илирии, — объявил Денри.

«Прочь, Мангон», — крик полетел в Адриана, как камень. Он не поморщился.

Они напуганы, люди эти, подумал Адриан. Напуганы и озлоблены. «Им нужен козёл отпущения, так почему бы им не стать мне, огромному чудовищу, который на их глазах дышал огнём, а после застрелил собственного отца?» И Денри умело воспользовался ситуацией, Эрон был бы им доволен. И всё-таки… если бы Денри пришёл к нему, если бы попробовал договориться, Адриан ушёл бы сам. Он мечтал об этом годами, перечерчивал карты, строил планы, собирал пустынную амуницию. Но Денри не пришёл. Он даже допустить не мог, что кто-то добровольно откажется от трона Илирии.

— Серьезно? — проговорил Адриан. — Ты хочешь это делать сейчас?

«Над телом Татаны?» — но договорить не смог.

Один из сенаторов тронул Денри за плечо, зашептал что-то ему на ухо. Тот кивнул, вновь посмотрел на Адриана.

— Поданные настаивают на казни, но… Я знаю, что ты старался править достойно. И поэтому я позволю тебе так же достойно уйти.

Адриан вскинул голову, осмотрел Денри с ног до головы, медленно, оценивая каждый миллиметр его роста, гонора и самомнения. Он пытался определить, может ли оставить любимый город в лапах этого тщеславного молодого дракона, а потом вдруг со всей ясностью понял… что ему всё равно. Оглянулся на толпу, волнующуюся, стремящуюся поглотить его, сжать, растоптать. На жандармов, что ту толпу сдерживали. На Жослена, который в изнеможении жался к разрушенной стене храма. Там, внутри, погибло дело и его рук тоже. Адриан столько лет жил ради этих людей. У него получалось из рук вон плохо, сейчас, израненный, униженный, он находил в себе силы однако признать это. Кардинал Мангон был слабым правителем, но видит Великая Матерь, он старался, а теперь он устал. И утомление это было столько глубоко, что не оставило сил ни на гнев, ни на ненависть, разве что обида чуть точила внутренности, но это, наверное, от недостатка сна.

И тогда Адриан улыбнулся.

— Власти захотел, да, Огрес? — голос его звучал громко и по-насмешливому едко.

— Я просто выражаю волю народа, Мангон, — отозвался тот.

«Какой народ, Денри? — хотелось спросить. — Что ты знаешь о моем народе?»

Но в этот момент послышался голос Ческу:

— Кислородные трубки мне, быстро! Приготовить экстренный набор!

Адриан вмиг забыл и о Денри, и о толпе, которая гудела и требовала сослать, арестовать, казнить, отдать на растерзание. Это перестало иметь какое-либо значение.

— Ческу? — сдавленно позвал Адриан. — Зачем тебе набор, Ческу?

— Не мешайте, дэстор Мангон, — отозвался врач. — Отойдите, не загораживайте дорогу.

Адриан послушно отступил, с немым отупением наблюдая, как к Ческу бегут медицинский братья в темно-серой одежде, как опускаю на землю носилки, а сам врач решительным движением рассекает шею ниже гортани и уже тянется за трубкой.

«Жить? Она будет жить?»

Адриан Мангон, дэстор ледяное сердце, не проронил больше ни слова. Этого и не требовалось: Ческу не стал бы биться на мертвецом. В голове шумело, облегчение было столь ошеломительным, что от него стало больно. Ему требовалось время, несколько бесконечных секунд, чтобы вспомнить, как дышать. А люди вокруг возмущались, накатывали, кричали, шумели, двигались. Сенаторы облепили Денри, трогали его за руки и плечи, шептали, посматривали косо. И над всем этим дождь. Дождь и пепел. Ни свободы, ни тишины, ни простора для мысли.

И Денри стоял тут же, словно ничего не произошло. Как будто жизнь кого-то одного в этой стране можно было стереть с лица земли и не заметить.

— Так ты хочешь власти, Огрес? — повторил Адриан, глядя исподлобья. — Если хочешь, забирай. Нахлебайся ею до одури, пока обратно не полезет, а потом… А потом ты найдешь меня.

— Что он несёт? — спрашивали вокруг.

— Убирайся, Мангон, — прорычал Денри.

Адриан обернулся в последний раз. Татану положили на носилки, белую, облепленную пятнами пепла, и уже несли прочь. Ческу обернулся и коротко кивнул — то ли прощание, то ли клятва.

Адриан вздохнул. Как же он устал. Дело было сделано, движение мятежников обезглавлено. Его отец, могучий пепельный дракон Эрон, лежал мёртвый под мелким весенним дождем, и тёмная бордовая кровь залила мокрую брусчатку. Денри вполне уверенно чувствовал себя во главе Илирии, и если он приведет страну к гибели… что ж, это было не его, Мангона, дело.

А Татана… оставлять её было мучительно больно. Если б Адриан мог, он бы бросил к её ногам все, что у него было, только что осталось с ним? Его крылья, огонь в груди и бесконечная дорога под ногами. А ещё любовь. Только что стоит его любовь? Она в который раз толкала Татану к самому краю пропасти. Хватит. Если она выживет, о, Великая Матерь, если только Татана выживет, он больше не приблизится к ней.

Адриан развернулся и пошел прочь. Некоторое время зеваки ещё видели его широкую спину, покрытую черной чешуей, но вскоре весь