Сергей Матвеевич осторожно опустился на колени рядом с бывшей женой, будто призрак хотел провести с родной женщиной последние минуты перед тем, как всё изменится.

Кодекс каркнул с подоконника, куда более сдержанно, чем обычно, уважительно, словно прощаясь

— Иногда самое верное решение суда — это не решение вовсе, — Анастасия отвернулась к окну, где моросящий дождь наконец начал стихать, будто и небо решило, что на сегодня драмы уже предостаточно.

Валентина Ивановна, сидя на полу, качнулась, видно, хотела прижаться к призрачному силуэту бывшего мужа, но не посмела. Она смотрела прямо на Сергея Матвеевича и продолжала прижимать подушку к груди. Женщина невозможно боялась, это чувствовалось в каждом её взгляде, в каждом дыхании. Ведь стоит отпуститьякорь , и вся эта хрупкая минута между ними рассыплется.

— Знаешь, что самое обидное, Серёжа? — спросила она вдруг.

— Что?

— Мы могли поговорить вот так три года назад. Или даже пять лет назад. Могли бы не разводиться вовсе, если бы хоть раз сказали друг другу что-то настоящее вместо вежливого молчания за ужином.

— Могли бы, — согласился Сергей Матвеевич. — Но тогда, наверное, не было бы повода тебе так славно на меня наорать перед богиней Судьбы. Так что в целом я ни о чём не жалею.

Валентина Ивановна улыбнулась сквозь слёзы, с губ сорвался нервный смешок, пополам с плачем, который случается только на похоронах и разводах.

— Иди уже, — повторила она мягче. — Пока я не передумала и не спрятала её обратно в шкаф. Назло тебе.

Сергей Матвеевич выпрямился, взглянул последний раз на подушку в руках жены и начал медленно таять. Как утренний туман, которому наконец разрешили рассеяться. Призрак исчезал слой за слоем, пока в комнате не осталось ничего, кроме затихающего мужского голоса.

— Пульт всё-таки поищи потом, — донеслось откуда-то уже совсем издалека. — Он между диваном и…

Голос оборвался. Комната неожиданно опустела, несмотря на присутствие в ней людей и ворона, и отсутствие одного призрака.

Валентина Ивановна закрыла глаза, всё ещё прижимая подушку к груди, с такой силой, с какой обнимают родных перед ужасно долгим расставанием, когда знают, что близкий может не вернуться.

Анастасия тихо кивнула Забаве, мол пора уходить, нужно оставить клиентку с её горем и облегчением наедине, не превращая момент в очередной пункт бездушного протокола.

Уже на улице, где дождь почти прекратился, оставив после себя только влажный блеск асфальта, Забава вновь шмыгнула носом и потёрла глаза.

— Думаете, дело закрыто, Анастасия Олеговна? — спросила ведьмочка. — Формально ведь ответчик… испарился. Это считается разрешением спора или нужно ещё что-то подавать Макоши?

— Нужно уведомить суд о добровольном прекращении дела в связи с отсутствием предмета спора, — Анастасия уже достала телефон, чтобы составить короткое сообщение секретарю суда. — Но по существу — ты права. Дело закрыто. Причём так, как я не закрывала уже давно.

— Без победителей и проигравших?

— Без победителей и проигравших, — согласилась Анастасия, и что-то в её голосе смягчилось. — Иногда закон нужен только для того, чтобы дать двум людям повод наконец договорить то, что они не договорили при жизни. Даже если один из них, строго говоря, эту самую жизнь уже закончил.

Брошь на лацкане снова превратилась в колючую льдинку, Горынская чувствовала мороз даже через плотную ткань пиджака. Но на этот раз к холоду примешивался оттенок чего-то похожего на нежность. Если, конечно, брошки вообще способны на подобные оттенки. Анастасия машинально прижала к ней ладонь. Впервые за день, не одёргивая мужа мысленным «не сейчас».

«Может, — подумала она, садясь в машину, — стоит как-нибудь и мне заглянуть в свой шкаф. Вдруг там тоже завалялось что-то, о чём я слишком долго предпочитала не вспоминать».

* * *

В агентство Анастасия вернулась уже затемно. Оформление добровольного прекращения дела заняло больше времени, чем сам процесс поиска эмоционального якоря в квартире клиентки, потому что бюрократия загробного мира не признавала слова «испарился» без восьми подписей и одной печати с оттиском в виде летящего лебедя.

Забава давно ушла домой, оставив на столе записку «не забудьте поесть», а Кодекс дремал на книжном шкафу, сунув голову под крыло.

Дверь агентства скрипнула сама без звонка. Это был верный знак, что вошёл не клиент. Клиенты обычно роняли зонт, спотыкались о порог или, как минимум, извинялись за поздний час. Кто-то же вошёл так, будто дверь была рада его впустить без лишних формальностей. Впрочем, возможно, так оно и было. Анастасия давно подозревала, что даже дверные петли в агентстве «Последний шанс» питают к её мужу необъяснимую слабость.

Анастасия не обернулась. Она чувствовала его присутствие даже с закрытыми глазами. Воздух в комнате чуть сгустился, будто помещение стало на размер меньше, а температура за спиной поднялась на пару градусов. Так, бывало, всегда, когда рядом появлялся Змей Горыныч, он же Горан Горынский, привыкший занимать пространство сразу тремя особо ценными мнениями одновременно.

— Ты мог хотя бы постучать, — сообщил суровый, но приятный слуху баритон.

— Стучал, — отозвался голос справа, ленивый и низкий. — Три раза. Она не открыла.

— А я слушал, спит Кодекс или притворяется, — вставил третий голос, повыше и куда суетливее первых двух. — Он притворяется, кстати. Я слышу, как он подглядывает одним глазом.

— Вы оба несёте чушь, — суровый голос прозвучал почти рядом с плечом Анастасии. — Мы вошли, потому что дверь была не заперта. Настасья забывает запирать двери, когда увлечена делом. Это раздражает и восхищает одновременно.

Анастасия подняла глаза от бумаг и посмотрела на мужчину на пороге её кабинета. Горан стоял у входа в человеческом облике, насколько вообще можно назвать человеческим облик мужчины двух метров ростом, с тремя тенями на стене вместо одной и глазами, в которых, если приглядеться, плавали крохотные искры разного цвета. Золотистые у левой тени, зеленоватые у правой, и спокойные, тёмно-карие у средней, которая обычно молчала дольше остальных, зато говорила по делу.

— Как прошло дело о призраке? — спросил суровый баритон, который принадлежал карим глазам, и его единственного из троих Анастасия называла Гораном.

— Закрыто, — коротко ответила она, складывая последние документы в папку. — Без потерь, кроме подушки, которая теперь единственная память о десяти годах брака.

— Трогательно, — фыркнул желтоглазый, самый ленивый из троих, удостоившейся от жены прозвища Ныч. — А ты, я гляжу, весь день провела, разбираясь в чужом браке. У самой-то