class="p1">Надо было думать иначе. Не «где фронт» — а «где свои».

Свои сейчас были везде и нигде. Окружённые группы в лесах, отдельные батальоны, потерявшие связь со штабами, госпитали на марше, тыловые части в панике. Если идти на восток и чуть севернее — к Слониму, там должен был быть штаб какого-то уровня, до него ещё не добрались.

Может быть.

Я прикинул маршрут ещё раз. Двести километров — при нашем темпе это восемь-десять дней, если без серьёзных задержек. За это время линия фронта уйдёт ещё дальше на восток. Значит, надо торопиться — не бежать, но держать темп.

Около полудня лес начал редеть. Я почувствовал это раньше, чем увидел — звуки изменились, эхо стало другим. Вышел на опушку и остановился.

Впереди была река. Неширокая — метров тридцать, — но с быстрым течением, берег низкий, дно каменистое, это было видно по цвету воды. На той стороне снова лес.

И у брода — мотоцикл.

Немецкий, без водителя. Просто стоит у воды. Я поднял руку, остановил колонну, сам лёг в траву и пополз вперёд. Осмотрелся. Мотоцикл один, без коляски. Рядом с ним — ранец, каска. Следы в грязи: один человек, ушёл к воде.

Я ждал.

Минуты через две из-за куста на берегу вышел немец. Молодой — лет двадцати, блондин, без куртки, в одной рубахе. Нагнулся к воде, умылся, что-то насвистывал. Один. Отстал от колонны, решил привести себя в порядок у реки.

Я вернулся к Капустину.

— Один немец у брода. Мотоцикл, без коляски. Вооружён — пистолет на поясе, автомат у мотоцикла.

Капустин смотрел на меня.

— Предложения?

— Взять тихо. Автомат нам нужен. Мотоцикл тоже — не ехать, но снять карту, если есть, посмотреть документы. Понять, какая часть, где штаб.

— Кто возьмёт?

— Я.

Он немного помолчал.

— Ты умеешь?

Я подумал, что ответить.

— Умею, — сказал я.

Я разулся — обмотки и ботинки снял, оставил у берега. Пошёл вдоль края воды, держась в кустах. Течение шумело достаточно, чтобы заглушить шаги.

Немец всё ещё стоял у реки — теперь он достал что-то из ранца, кусок хлеба, ел стоя, смотрел на воду. Спиной ко мне.

Я вышел из кустов за три метра до него.

Дальнейшее заняло около четырёх секунд — это долго, дольше, чем нужно, но тело было незнакомое, двадцатилетнее, и мышечная память сидела не здесь, а в том теле, которого больше нет. Пришлось работать головой быстрее обычного.

Захват сзади, левая рука на горло, правая фиксирует. Немец попытался рвануться — молодой, сильный — я не дал ему завершить движение. Давление на сонную артерию — не удушение, это долго, — а именно на артерию, на точку. Он потерял сознание секунд через восемь.

Я опустил его в траву. Проверил пульс — есть, ровный. Снял пистолет с пояса, автомат взял у мотоцикла — MP-38, магазин полный. Обыскал ранец: хлеб, консервы, письмо от дома, фотография — молодая женщина с ребёнком. Документы: рядовой Вермахта, 45-й пехотный полк, 4-я армия.

Карта. Небольшая, но подробная — район к востоку от Бреста, с пометками карандашом.

Я взял карту, документы, автомат, пистолет, консервы. Мотоцикл оставил — с ним не уйдёшь в лес. Привязал немца к дереву его же ремнём — не жёстко, через час-другой сам выберется. Заткнул рот его же пилоткой.

Посмотрел на него последний раз. Молодое лицо, чужое. Фотография жены и ребёнка в кармане.

Война — это когда у тебя нет времени думать об этом. Я развернулся и пошёл обратно.

Капустин рассматривал немецкую карту с таким видом, будто она написана на марсианском. Я присел рядом, начал объяснять — где мы, где немецкие пометки, что они означают.

— Вот это — их передовые позиции на сегодняшнее утро, — сказал я. — Вот это — маршруты снабжения. Видите — они идут строго по дорогам, в лесах пусто. Значит, нам — лесом.

— Ты читаешь немецкие карты, — сказал Капустин. Не обвинение, просто наблюдение.

— Карты везде одинаковые, — сказал я. — Условные обозначения стандартные.

— А немецкие надписи?

— В школе учил, — сказал я. — Хорошая была учительница.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом опустил взгляд на карту.

— Хорошо. Куда идём?

Я показал маршрут. Он слушал, не перебивал. Когда я закончил — кивнул.

— Принято. Идём.

Мы перешли реку вброд — вода холодная даже в июне, по пояс в самом глубоком месте. Я помогал переходить тем, кто ростом не вышел, держал за руку. Петров Коля переходил сам, но я видел, как его качнуло на середине — течение там сильное — и он устоял.

Молодец.

На том берегу Огурцов нагнал меня снова.

— Ларин. У брода — ты того немца убил?

— Нет.

— А что сделал?

— Спать уложил, — сказал я. — Он проснётся.

Огурцов помолчал.

— Жалко, что ли, было?

— Не жалко. Просто незачем. Он нам не мешал.

— Они нам все мешают.

— Мешают те, кто стреляет в тебя, — сказал я. — Тот спал. Пусть спит. Нам важнее было не шуметь.

Огурцов шёл рядом, думал.

— Вы с ним как — руками?

— Руками.

— Вас чему там учили, в Воронеже?

— Я же говорю, — сказал я терпеливо. — Дед охотник.

Огурцов хмыкнул. Не поверил — и правильно. Но дальше не спрашивал.

К вечеру мы прошли ещё километров двадцать.

Ноги гудели у всех — у меня тоже. Молодое тело выносливее, но не бесконечно. Несколько человек шли прихрамывая — мозоли, я предупреждал. Капустин поднял руку у большого ельника, разрешил привал.

Я сел на корень, вытянул ноги. Снял ботинок, осмотрел ногу — пока чисто. Намотал портянку поплотнее.

Петров Коля сел рядом — на расстоянии, но рядом.

— Ларин, — сказал он. — А мы дойдём?

Я посмотрел на него.

— До чего?

— До наших.

Я думал секунду. Можно было сказать: конечно дойдём, не переживай. Можно было сказать: не знаю. Оба ответа были бы неточными.

— Я дойду, — сказал я. — Постараюсь, чтобы ты тоже.

Он смотрел на меня. Потом кивнул — медленно, серьёзно.

— Ладно, — сказал он. — Договорились.

Где-то на западе снова гремело. Дальше, чем утром — фронт уходил, а значит, мы отставали. Надо было торопиться.

Я лёг на спину и смотрел в вечернее небо сквозь еловые ветки. В промежутках между ветками — первые звёзды. Тихо. Птицы угомонились.

Я думал о том, что за день мы прошли около тридцати километров. Что у нас появился немецкий автомат, пистолет и карта. Что никто из роты не погиб и не ранен. Что Капустин слышит аргументы и принимает решения быстро.

Неплохое начало.

Завтра будет хуже — это я знал точно. Немцы