дорогу. Ухо у него уже не кровило — заткнул тряпкой.

— Первым иду я, — сказал я Капустину. — Последним — вы.

Он снова посмотрел на меня с тем выражением — аналитическим, без эмоций. Потом кивнул.

Я перебежал дорогу. Двадцать метров, грунт, колдобины, трава хлещет по ногам — тело молодое, лёгкое, я почти не почувствовал усилия. Лёг в траву на той стороне. Обернулся — показал рукой: давайте.

Пошли.

Огурцов — первым из бойцов, за ним Петров, за ним ещё двое, ещё. Я лежал и считал. Лязг с запада становился громче. Пятнадцать человек перешли, двадцать, двадцать пять. Лязг уже не просто звук — вибрация, её чувствует земля под тобой.

Двадцать восемь, двадцать девять.

Боец спотыкается на колдобине, падает, трёхлинейка летит в сторону. Встаёт — медленно, слишком медленно. Я вцепился взглядом. Встал. Побежал. Лёг рядом со мной, дышит часто.

Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре.

Капустин перебегает последним — спокойно, не торопясь, но и не мешкая — и ложится рядом.

— Все? — спрашиваю я.

— Все.

За поворотом на западе появился первый мотоцикл.

Они шли медленно — дорога грунтовая, колдобины. Впереди два мотоцикла с колясками, в колясках пулемёты, за рулём — молодые, в пыльных очках. За ними три грузовика — крытые, в кузовах мотопехота, я видел каски над бортами. Потом пауза — и бронеавтомобиль, приземистый, угловатый. Потом снова грузовики.

Я лежал в траве и смотрел.

Это были первые живые немцы в этой войне, которых я видел близко. В моей прежней жизни немцы были в книгах, в документальных фильмах, в аналитических материалах — сухие факты, цифры, карты операций. Здесь они были живыми: разговаривали в кузовах, кто-то смеялся, кто-то курил, один высунулся через борт и что-то крикнул мотоциклисту. Молодые. Большинству не больше двадцати пяти.

Хорошо кормленые, хорошо снаряжённые, уверенные в себе люди, которые ехали на восток и совершенно не сомневались в том, что всё идёт по плану.

Рядом со мной тихо двинулся Огурцов — я почувствовал движение краем зрения. Обернулся. Он тянул трёхлинейку к плечу, смотрел на колонну.

Я положил руку ему на ствол. Тихо, без слова.

Он посмотрел на меня — в глазах что-то горело, злость или страх, они иногда выглядят одинаково.

Я покачал головой. Медленно, один раз.

Он понял. Отпустил винтовку. Лёг обратно.

Колонна прошла минут за семь. Последним проехал ещё один мотоцикл — замыкающий, пулемётчик в коляске крутил головой по сторонам. Я не двигался. Не дышал, считай. Он посмотрел в сторону поля — прямо туда, где мы лежали, — и ничего не увидел. Трава высокая, люди не двигались.

Проехал.

Лязг стал удаляться. Деревня впереди снова замычала коровой.

Капустин поднялся первым.

— Встать. Выдвигаемся.

Огурцов поднялся, отряхнулся, посмотрел на меня.

— Почему не стрельнули? — спросил он. Без злости уже — просто вопрос.

— Потому что нас тридцать четыре, — сказал я. — А их было раза в три больше, и у них пулемёты. Через десять секунд после первого выстрела нас бы положили всех.

— Но они же враги.

— Враги никуда не денутся, — сказал я. — А нам надо дойти.

Он думал секунду. Потом кивнул — не соглашаясь, а принимая. Разница есть, но сейчас она не важна.

Деревня называлась Малые Липы, и она была почти пустая.

Мы вошли в неё осторожно — я шёл первым, Капустин держал людей на опушке. В деревне осталось человек двадцать — в основном пожилые, несколько женщин с детьми. Мужчины призывного возраста ушли — кто куда, одна старуха объяснила по-белорусски вперемешку с русским: кто мобилизован, кто сбежал в лес, кто подался на восток.

Немцы уже были. Час назад прошли, взяли двух лошадей и уехали. Не стреляли, не жгли — пока.

Пока.

Я знал, что будет с такими деревнями дальше. Не сразу — немцы на марше обычно не зверствовали, экономили ресурс. Но через месяц, через два, когда фронт уйдёт дальше и придут зондеркоманды — тогда другой разговор.

Я не стал об этом думать. Нельзя думать обо всём сразу.

Капустин договорился со старостой — немолодой мужик с деревянной ногой, не призывной. Тот дал хлеб, молоко в двух бидонах, показал колодец. Взамен не просил ничего — только сказал: «Вы бы шли отсель поскорее, хлопцы. Немцев тут много ходит.»

Мы ели быстро, стоя. Хлеб грубый, молоко парное — я пил и думал, что давно не ел ничего такого простого и такого хорошего. Или это тело так чувствует. Молодой желудок, молодые вкусы.

Петров Коля стоял рядом, держал кружку двумя руками, пил маленькими глотками.

— Как ухо? — спросил я.

— Гудит меньше, — сказал он. — Я вообще не думал, что так бывает. Взрыв — и как будто ватой заложило.

— Пройдёт.

— Вы уверены?

Я посмотрел на него. Восемнадцать лет, веснушки, уши торчат, кружку держит двумя руками, как ребёнок.

— Уверен, — сказал я. — Я видел такое.

— Где видели?

— В книжке, — сказал я.

Он немного помолчал.

— Вы странный, Ларин, — сказал он наконец. — Все бегали, кричали. Вы встали и пошли командовать. Вы не боитесь?

Хороший вопрос. Честный.

— Боюсь, — сказал я. — Просто умею с этим работать.

Он обдумал это с серьёзностью, которая бывает только у очень молодых людей.

— Научите?

Я посмотрел на него.

— Ты сам научишься, — сказал я. — Если выживешь первые три боя.

Это было жестоко. Я знал, что жестоко — и не мог сказать иначе, потому что это было правдой, и сахарить правду здесь не имело смысла. Он должен был понять, что выживание — это навык, а не удача. Что этому можно учиться.

Он не обиделся. Только кивнул — медленно, как будто принял что-то внутрь.

Мы вышли из деревни и снова вошли в лес.

Я шёл и составлял в голове список того, чего у нас нет и что нам нужно. Карта — есть, одна, у Капустина, это нужно исправить, хотя бы перерисовать главное. Компас — нет ни одного. Медикаменты — у санитара Гришина маленькая сумка с бинтами и йодом, на серьёзное ранение не хватит. Еда — на один день, может на полтора. Вода — фляги полные после деревенского колодца, хорошо. Оружие — у всех трёхлинейки, у троих ППД, у Капустина пистолет. Патроны — по две обоймы на брата, это мало.

И у нас нет представления о том, где линия фронта. Потому что никакой линии фронта в классическом смысле сейчас нет — есть хаос, разорванные части, немецкие клинья, прорвавшиеся на пятьдесят-сто километров вглубь. Мы могли идти на восток и выйти прямо в немецкий тыл, не заметив этого.