заставляя взвинченное сердце успокоить бег. Заглядываю в мамину комнату — пусто. Лечу на кухню.

— Мам! — Кричу в ужасе.

Глава 5

Вера

Присаживаюсь перед мамой, скрючившейся на полу в неестественной позе.

— Мамочка! — Тянусь сразу к шее, чтобы проверить пульс.

Но мама тут же распахивает глаза, садится. Пытается проморгаться и улыбается виновато.

— Верунь, а ты чего так рано?

— Мам, ты зачем здесь… Я же думала… Господи!

Из меня словно душу вынули и неловко впихнули обратно. Сердце долбит и грохочет в ушах, перед взглядом всё расплывается, а ладони влажные, липкие, и трясутся.

— Голова закружилась. Пошла воды попить, сплохело. Я на пол прилегла, да и уснула. Верунь, — ладонью поддевает мой подбородок, — ну прости. Не знала, что ты вернёшься так скоро, иначе б до постели доковыляла. Всё хорошо уже.

Бодрится, как всегда. Не любит показывать слабость. Думает, что сможет меня провести, если будет улыбаться и вот так невинно хлопать ресницами, но я знаю, что каждый день для неё — борьба. Утомительная, высасывающая силы и вовсе не гарантирующая победы.

С нервом дергаю щекой, встаю и помогаю маме подняться. Ставлю чайник, бросаю в чашку пакетик травяного чая и щедро бахаю три ложки сахара с горкой.

Ставлю перед мамой.

— Пей. Наверняка сахар снова упал. Это всё потому, что ты вчера почти ничего на ужин не съела. Помнишь рекомендации врача?

— Разве ж их все упомнить? — Мама пригубляет чай, но я придерживаю чашку за дно, вынуждая сделать ещё пару больших глотков.

Иногда она как ребёнок.

Мне страшно думать о том, что эти изменения характера вызваны опухолью. Менингиома давит на мозг, ухудшается состояние. Это не рак и опухоль доброкачественная, но без операции прогнозы наши всё равно выглядят крайне нерадужно: смерть или тяжёлая инвалидность.

Нам даже выбили квоту. Через полтора года.

А опухоль растёт не по графику минздрава. До своей бесплатной операции мама может просто-напросто не дожить.

Я ненавижу эту маленькую инородную вещь в её мозге. Она способна изменять сознание, и всякий раз это происходит так пугающе, что я готова рыдать, как маленькая девочка. Мама может рассмеяться невпопад, или проплакать весь день. Забывает имена родственников или старых друзей.

Я боюсь, что и моё имя она однажды забудет.

Это очень больно для девочки внутри меня. Для той, кто фигуру мамы всю жизнь возводил в абсолют.

Я боюсь не почувствовать больше тепла её рук. Боюсь лишиться наших разговоров по душам и остаться без мудрых советов. Именно она вытащила меня из тьмы в момент, когда я потеряла мужа и дочь. Если бы не она, я так и блуждала бы по тёмным коридорам своего сознания в поисках выхода, но мама, как огонёк, подсветила мне верный путь.

Она вернула меня к жизни. Ради неё я продолжаю жить.

Но если жизнь заберёт у меня и этот лучик света, что у меня останется?

— Верунь? — Сухие пальцы накрывают мою ладонь. — Присядь, посиди со мной. Ты мне так и не рассказала, почему рано вернулась. Не вышло с работой?

— Не вышло, — оседаю на соседний стул.

К только что пережитому страху добавляется раздражение, и теперь кипит и булькает во мне какой-то ведьмин отвар из эмоций.

— Тебе не понравилось, или ты?

— Скажем так: это была обоюдная антипатия. Даже хорошо, что меня не взяли. Хозяин дома настоящий грубиян, хам и сноб. А видела бы ты его самодовольную морду! Веришь ты мне или нет, но это самый неприятный тип из всех, с кем мне доводилось сталкиваться.

Мама улыбается. Делает ещё пару глотков чая и встаёт, обхватывая худыми руками мои плечи со спины.

— Не расстраивайся, дочур.

— Вот ещё! Я не расстраиваюсь.

Но мы обе знаем, что я вру.

Я очень расстроилась. С таким окладом я увеличила бы шансы накопить на операцию. Да, не всю сумму, но быть может получилось бы собрать хотя бы б о льшую часть, а остальное… Остальное как-нибудь отыщется.

Обратимся в фонд. Если у нас на руках будет хотя бы половина стоимости операции, нас охотней возьмут, откроют сбор, и неравнодушные люди обязательно помогут, потому что мне не на кого больше надеяться. Я и так кишками наружу выворачиваюсь, а всё без толку.

Мама лезет в холодильник, достаёт нехитрый набор продуктов, готовит бутерброды к чаю. Самые простые, но отчего-то самые вкусные, возможно потому, что с частичкой маминой любви.

— Ну, расскажи мне про этого забияку, — ставит она в центр стола тарелку и снова усаживается на своё место, подперев подбородок ладонями. — Прямо-таки хам и сноб?

— Самый натуральный! Считает себя умником, мол, сейчас я вас просканирую, Вера, и всю вашу подноготную наружу извлеку, чтобы изучить как следует каждую деталь и дать ей оценку с высоты своей колокольни. Такие, как он, далеки от проблем простых смертных. У него дедлайны, сроки, сделки.

— Красивый, наверное?

— Мам! — Возмущённо пыхчу. — Я его не разглядывала. Мужик как мужик.

Мама хитро прищуривается.

Снова безошибочно различает мою маленькую ложь, заставляя меня густо покраснеть.

А мужчина он действительно эффектный, если взглянуть на него в отрыве от всего сказанного. Широкие плечи, спортивное тело, красивые длинные пальцы. Очень выразительные, мужественные черты лица — чуть грубоватые, как и положено эталонным представителям мужского рода, но, в совокупности, складывающиеся в правильную картину.

А больше всего мне отчего-то запомнились его глаза. Тёмные, глубокие. И я, кажется, начинаю понимать выражение «тонуть в глазах». Потому что в зрачках Градского словно открывается какой-то чёртов портал, чёрная дыра, засасывающая и пленяющая.

Трясу головой, стряхивая с себя наваждение.

Жаль, что так вышло. Очень жаль. Эта работа была мне нужна.

— Не переживай, Верунь, мы справимся. Что-нибудь придумаем ещё. Время есть, — поджимает губы мама, превращая их в тонкую линию. Читает мысли мои и снова попадает в яблочко.

— Я и не переживаю. Это ему нужно переживать, ведь он такую прекрасную няню потерял! Но знаешь, если бы он примчался ко мне и на коленях вымаливал взяться за работу, я бы отказала, — невнятно бормочу, чтобы в собственных глазах не рухнуть ниже плинтуса и вернуть себе гордость. — Указала бы ему на дверь и отправила восвояси.

— Прям вот так? — С улыбкой качает головой мама.

— Естественно. А нечего