как вы уже успели заметить, готов на многое ради её спокойствия. Я покупаю не вас, Вера. Я покупаю безопасность своего ребёнка. И, если уж быть честным, ваше присутствие стоит этих денег.

Даю себе пару секунд на размышления.

Думаю о маме. О врачах. О неподъемных счетах, давящих на мою голову. О том, как Анюта прижималась ко мне на кухне, будто боялась снова остаться одна.

— Хорошо. Я согласна.

Градский коротко кивает, будто другого ответа и не допускал.

— Отлично. Сегодня же напрягу свою помощницу, она подыщет для вас опытную сиделку. Думаю, мы сможем выторговать у Анюты ещё пару дней, чтобы вы могли спокойно передать свои домашние дела и собрать вещи. С переездом вам поможет Влад.

И, по своему обыкновению, Градский снова пропадает из реальности по щелчку пальцев — двигает по столу документы и погружается в чтение.

— Андрей Юрьевич, — оборачиваюсь на пороге его кабинета.

Он вскидывает голову. Прищурившись, разглядывает меня вопросительно, словно и в самом деле успел позабыть, что я здесь.

— Да?

— Татьяна Павловна просила передать, что обед готов.

— Хорошо, — мягкая улыбка трогает его губы, преображая суровое лицо до неузнаваемости. — Я сейчас спущусь.

Глава 9

Вера

Стол накрыт в столовой. Там и обедает хозяин дома и его маленькая госпожа.

Меня же Татьяна Павловна усаживает за кухонный, выставляет передо мной тарелку с густым наваристым супом, второе блюдо, стакан свежевыжатого сока, салат, овощи в нарезке.

— Не думайте, что Андрей Юрьевич пытается вас притеснить, — улыбается Татьяна Павловна, как бы извиняясь. — Он так воспитан. Прислуга всегда обедает отдельно.

— Меня это не притесняет.

— Есть люди, которые оскорбляются. Но Андрей Юрьевич много работает. Очень много. Оттого ему важно проводить наедине с дочерью каждую свободную минуту.

— Я это понимаю, всё хорошо. Правда.

Я нисколько не лукавлю. Наоборот, чувствую облегчение, ведь мне не нужно сидеть за одним столом с Градским и судорожно выдумывать тему для светской беседы. С людьми его сорта у нас крайне мало пересечений.

Татьяна Павловна хмурится, зависнув у большого двухдверного холодильника.

— Чем вас ещё угостить?

— Татьяна Павловна, я не уверена, что съем хотя бы это.

— Глупости. Андрей Юрьевич следит за тем, чтобы все питались правильно и сбалансированно.

— Удивительно, — со скепсисом бормочу под нос.

На самом деле не удивительно вообще. Гиперконтроль, замешанный на гиперопеке — прекрасный фундамент для навязчивых идей. Градский трясётся над дочерью. Очевидно, она свет в окошке в его мрачной, серой жизни, сплошь состоящей из чрезвычайно важных бумажек, графиков и сделок.

Дверь на кухню распахивается, в проёме появляется улыбающееся лицо Анюты.

— Вера, пойдём!

— Куда?

— Пойдём же, ну! Я хочу, чтобы ты обедала с нами.

Вопросительно переглядываемся с Татьяной Павловной.

— Анюта, ты знаешь правила, — нервно поправляет она фартук, — это ваше с папой время. Это важно.

— Важно, чтобы вместе , — упрямо поджимает губы Анюта. — Вера теперь тоже здесь живёт. Значит, это и её время.

Логика железобетонная. Детская, но оттого ещё более непрошибаемая.

— Верочка, идите. А то и её расстроите, и Андрей Юрьевич потом… — Татьяна Павловна многозначительно закатывает глаза к потолку, — переживать начнёт, что она к обеду не идёт. Так что идите, если готовы.

Я абсолютно не готова. Но маленькая вцепляется в рукав моего свитера так, что не разжать без боя.

— Ладно, — сдаюсь. — Только на сегодня, хорошо?

— На всегда, — шепчет Анюта, довольно улыбаясь, и тянет меня за собой в столовую.

Андрей Юрьевич сидит во главе стола. Рукава белой рубашки аккуратно закатаны до локтей. В одной руке — вилка, в другой — телефон, но смотреть он, кажется, больше привык не в экран, а поверх него. И сейчас он именно это и делает.

— Пап, а я привела Веру! — Гордо докладывает Анюта, будто притащила домой найденного на улице щенка.

И я очень явственно чувствую себя как раз тем самым щенком: мокрым, грязным, не до конца понимающим, что происходит, зато очень хорошо понимающим, что оказался там, где его не ждали.

Взгляд Андрея Юрьевича сначала падает на дочь, чуть смягчается. Потом перепрыгивает на меня и становится другим: внимательным, прицельным.

На каких-то древних инстинктах делаю шаг назад.

— Анюта, Вера обедает на кухне. Так у нас заведено.

— Всё верно, — спешу подхватить его же мысль. — Я только хотела убедиться, что Анюта дошла. Я вернусь…

— Нет! — Мгновенно перерезает мне дорогу Аня и вцепляется в пальцы ещё сильней. Тянет меня вперёд так резко, что я едва не налетаю на ближайший стул. — Если Вера пойдёт на кухню, я тоже пойду. Или… Или вообще не буду кушать!

Маленький эмоциональный шантаж лопается в комнате, как пузырь.

Градский напрягается. Замечаю, как белеют костяшки пальцев на руке, которой он всё ещё держит телефон. Андрей Юрьевич медленно опускает его, кладёт рядом с тарелкой, подравнивая по видимой лишь ему линии.

— Аня, у нас есть правила.

— У нас есть я, ты и Вера. Вместе — это лучше, чем по правилам.

Хочется залезть под стол и стать ковриком. Чувствую себя причиной маленького бунта в чужой семье, в чужом доме.

— Андрей Юрьевич, — из-за моей спины тихо, почти извиняясь, подаёт голос Татьяна Павловна, — если хотите, я накрою ещё на одну персону. Ребёнок успокоится…

Её вопрос повисает в воздухе. Она знает, что лезет на территорию его решений, но всё равно делает это. И мне кажется, это продиктовано каким-то материнским желанием защитить меня перед лицом грозного хозяина поместья.

Градский поворачивает к ней голову. Взгляд становится ледяным, сосредоточенным. Этот мужчина привык, что его слово — закон. И вот в первый же день какая-то новая нянька расшатывает устоявшуюся и безупречно работающую систему координат. Должно быть, он в полнейшем негодовании.

— Я не в восторге от того, что мои распоряжения обсуждаются, — закусывает губу Градский. — Но я в ещё меньшем восторге от того, что собственная дочь шантажирует меня едой.

Уголок его рта дёргается отнюдь не в улыбке.

Он встречается глазами с Анютой. Пару секунд они ведут немой поединок. Карие глаза против зелёных. Взрослый против ребёнка. Контроль против простого детского «мне так не хочется».

— Я возражаю. Но, похоже, я здесь в меньшинстве. —