— Ну так что же, гражданин? Хулиганим, в общественных местах нарушаем. Бросаемся пакетами молочными в людей.

— Я уронил. И не пакет, а стакан. Большой такой, картонный. Я на вынос взял.

— А вот свидетели говорят, что в них кинули.

— Я не в них, а под ноги... уронил под ноги.

— Уронил. Со всего маху. На всю площадь разлетелось. Выражались нецензурно. Испачкали гражданам верхнюю одежду. Вечером, в центре, люди отдыхают...

— А не в центре можно, да? Вы бы хоть понюхали, что эти сикухи курили — травкой на всю вашу площадь... Себя я больше всех уделал — тоже специально?! Выразишься...

— Можете связаться, чтобы вам привезли новое. Желаете сделать звонок?

— Некому мне тут звонить. Говорю, проездом в вашем городе.

— Так. Проездом. Без документов. Бывает. Чем добирались? Поездом, автобусом, речтранспортом?

— С другом, на его машине. Там документы остались.

— А вы — в одном пиджачке.

— Выскочил перекусить. Друг отъехал по делам, сейчас небось мечется вокруг того «Мака», меня ищет.

— Ну, ищет — найдет... Телефона друга тоже нет, да? И машину его не помните. Ни номера, ни марки. И цвет забыли? Как зовут друга, может быть, тоже?

— Слушай, я все рассказал, чего ты двадцать раз душу тянешь?! Я этим зассыхам гребаным проплатил на месте, где им там пятно попало, — нет, явились, архангелы! Как в засаде ждали. Я спокойно шел...

— Вы в состоянии алкогольного опьянения. Оказали сопротивление.

— Наручники не имели права накладывать!

Я даже привстал было, но меня тут же сзади прихлопнули и припечатали к жесткому табурету, как муху. Тот прихлопнул, кто руки крутил и по икрам потом врезал дубинкой, когда в бо-бон пихали. Пар-разит.

Вошли еще двое: молодой в мокрой куртке, с улицы, должно быть, и сержант, тоже оглобля, как этот сзади.

— Куда его?

— Ну, куда-куда? До утра отдохнет...

— Да уж вроде битком.

— Не тут же держать. Засунь как-нибудь. Не «Хилтон»! — И заржал. И сержант за ним, и который сзади — тоже.

Я, четко улавливая их разговоры, сделал вид, что меня вот-вот вырвет.

— Э! Ты! Не вздумай здесь! — И, обращаясь к вошедшему в куртке: — Ты же видишь — он в лом.

— Ну тогда... Врачиха где?

— Здесь где-то. Сейчас скажу.

Лишние убрались, и остались мы снова втроем: я, тот, кто меня допрашивал, и дубина сзади, за моей спиной.

Я хотел почесаться, но передумал.

— Ребята, — сказал тихим, трезвым голосом, — а может, я пойду, а? Штраф заплачу и пойду? Друг там точно с ума сходит. Вы скажите, сколько я должен... А?

Совсем все было хорошо в доме фаст-еды, я кушал, ощущая здоровый аппетит к чрезвычайно нездоровым блюдам, умял большую картошку и целую, тоже большую, картонку чикенов, и запил полным ледяным спрайтом, и обжигающим, помойного вкуса кофием. Буквально слышал, как, потрескивая, у меня лопалась эмаль на зубах, а стенки желудка хрустели, впитывая канцерогены.

У меня сложился приятный план, как провести ближайшие полчаса, чтобы, согласно рекомендациям, пища успела перевариться и наилучшим — в моем случае, наихудшим — образом усвоиться.

Возьму, решил, с собой стакан клубничного коктейля, отъеду в какое-нибудь тихое местечко, приму следующий девиз «Временное перемирие», ягодной нежной холодной сладостью запью — и все у меня сразу высветится, и все я вам быстренько отыщу, и приведу, и дай Бог после ноги унести, но для этого всегда у меня наготове девиз «Вперед, через бруствер!». Жуткая штука, однако иногда и к ней прибегать приходилось. А в сумке ингредиенты имеются.

Когда я вышел, благостный, ковыряя прихваченной зубочисткой и предвкушая первый, самый сладкий, глоток, фонари уже горели в полную силу по причине наступивших густых сумерек и ощутимо прибавилось прохожих и машин. Или мне показалось?

Но вот что мне совершенно точно не показалось, так это то, что серебристого моего красавца, где я его ставил чуть левее и поодаль, втиснул на свободное место, — вот его как раз и убавилось из общей картины бытия.

Бесполезно давил я на кнопку брелока, прекрасно понимая, что уже если что забыл, то забыл, и как ни далеко простираются мои способности, а собственные колеса в чужом городе я отыскать вряд ли смогу. Издержки профессии, ничего не поделаешь.

Параллельно я оглядывался. В темпе, но не вертя головой, как деревенщина на ярмарке. Одними глазами. И патрульного «козла», между прочим, в двадцати метрах, в тени фонарей заметил сразу.

А больше ничего не заметил стоящего внимания. Ничего больше, что мне бы сейчас пригодилось. Надо было решать, и я решил.

Размахнулся, громко и невнятно выматерившись на всю ивановскую, я шарахнул большим холодным стаканом с торчащей из центра крышки трубочкой прямо по узорчатым плиткам под ногами. Бело-розовое брызнуло во все стороны, окатило меня и кого-то рядом. Я покачнулся, едва не упав. Завизжали девчонки, курившие у стеклянных стен Храма Большого Снэка.

— Мужики, — повторил я, — так, может?.. Ну, чего я нарушил-то?

Они меня даже взглядом не удостоили. Понятно, почему. Участок — это уже не та территория, чтобы договариваться. Да никто, в общем, и не хотел. Я, во всяком случае, не хотел.

— Спинку почеши, а? — обратился я через плечо. — Сил нет терпеть.

— Я почешу. Мало тебе было?

Тут, на мое счастье, вошла тетка в белом халате. Бабища в семь пудов, из тех, что БТР на ходу остановит. И сразу сморщилась:

— Ой, ну чего меня звать-то! — Мне: — Встань, вытяни руки, закрой глаза и присядь, не отрывая пяток.

— Разомкните, — говорю, — сперва. Тоже, нашли особо опасного. А пяток я никому в жизни не отрывал. Моя специальность — подошвы. Вот те, да, режу на бегу и не глядя.

Руки мне освободили, но я даже не попытался выполнить требуемое. Так и трезвый почти любой завалится, а уж я сейчас... Кто хочет попробовать — пожалуйста. Эх, где моя сумочка заветная, кто из нее пользуется? И мой-то экран без заливки — пуст. Сегодня не мой день.

— Сколько выпил? — без интереса вопросил ангел милосердия, отмахиваясь и отворачивая густо штукатуренный лик. — Делай давай, времени с тобой возиться нет.

Тут — позвали его в неурочный час! проявился в смутности мой катехизис на все случаи жизни:

— «Ты выпил сегодня много?! А значит: есть в тебе воображение?!»

Чуточку с громкостью я переборщил, но это объясняется излишней волнительностью момента, а также тем, что вместе с проснувшейся не к месту памятью воспряли такие совершенно не нужные и даже вредные в заданных обстоятельствах стороны моей натуры, как свободолюбие и врожденная интеллигентность:

— С