Я кивнул, но кот поднял лапу, останавливая меня прежде, чем я успел сказать хоть слово.

— Только у меня есть условие. Атаковать хозяина я не смогу, даже если захочу. Это ограничение вшито в ядро при создании связи, и ваш Приручатель его не снял. Однако второй ваш противник, тот молодой человек с двумя клинками, под эту защиту никак не попадает. И с ним у меня, скажем так, личные счёты.

— Это какого рода интересно?

— Он взял за привычку чесать меня за ухом без разрешения, — голос стал мягким, почти мурлыкающим, но так мурлычет кот, который уже решил, в какой именно глаз ударит первым. — Каждый раз, при каждой встрече, лезет со своими немытыми пальцами и полагает, что это проявление дружбы. Два года, господин Морн. Два года я это терпел.

— Искренне сочувствую. Значит, хозяина не трогаем, а Подавитель — твой.

— Всё верно, — мурлыкнул он. — И раз уж мы переходим от знакомства к совместным боевым действиям, то позвольте представиться. Моё имя — Себастьян.

— Приятно познакомиться, Себастьян. А теперь давай вернёмся и устроим тем троим на арене очень плохой день.

— Обычно перед совместными боевыми действиями принято хотя бы выпить чаю, — заметил он, но уже поднимался на лапы. — Впрочем, учитывая обстоятельства, я готов временно снизить стандарты. Постарайтесь не умереть в ближайшие десять минут, господин Морн. Было бы крайне досадно потерять первого за долгие годы собеседника, способного составить предложение длиннее трёх слов.

— Уж постараюсь, — хмыкнул я, и белое пространство вокруг нас начало таять.

Первое, что я почувствовал, вернувшись на арену, — это как мой желудок пытается поменяться местами с лёгкими. Видимо, перенос сознания между ментальным пространством и реальностью имел побочные эффекты, о которых Себастьян деликатно умолчал. Я сглотнул, переждал секунду, пока мир не перестал двоиться, и только тогда рискнул осмотреться.

Дым ещё висел вокруг, но уже начинал подтаивать по краям. Сквозь редеющую завесу проступали силуэты: огневик впереди тряс головой и моргал, а второй ходок выдвинулся вперёд с клинками наготове, готовый резать всё, что выйдет из дыма.

Для трибун прошло секунд десять, может пятнадцать, ровно столько, сколько нужно для впечатляющего ментального заклинания с драматичным свечением печати, так что никто, даже Бестужев со своим ястребиным взглядом, не мог знать, что именно произошло в этом облаке. Отлично. Пусть так и остаётся.

Я сунул Приручатель обратно во внутренний карман, выпрямился и шагнул к границе дыма.

Огневик стоял в двадцати шагах, и выглядел откровенно плохо. Он тряс головой, моргал, пытаясь собрать мысли в кучу, а лицо перекосило от боли и непонимания, потому что связь с фамильяром, которая минуту назад работала как часы, вдруг провисла обрезанной верёвкой. Он это чувствовал, я это видел, и когда его взгляд метнулся к коту, который спокойно сидел на песке в трёх шагах от меня, в глазах огневика мелькнула первая тень настоящей тревоги.

— Себастьян, — прохрипел он. — Разберись с ним.

Кот встал, и я невольно задержал дыхание, потому что следующие несколько секунд решали всё. Себастьян мог передумать, мог испугаться, мог решить, что долг прадеду не стоит того, чтобы ломать связь с хозяином, и тогда мне оставалось бы только красиво проиграть.

А эта зараза, словно читая мои мысли, совершенно не торопилась.

Себастьян отряхнулся — тщательно, с невозмутимым достоинством кота, для которого пыль на шерсти оскорбительнее любой смертельной угрозы. Пять тысяч зрителей затаили дыхание, огневик ждал, второй ходок сжимал клинки, а этот мохнатый засранец всё ещё приводил себя в порядок, и на его морде было написано, что арена, трибуны и два вооружённых мужика подождут, пока он не закончит.

И он закончил. Затем посмотрел на меня, и в золотых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. А потом он резко развернулся к Подавителю, и струя огня вырвалась из его пасти так быстро, что я едва успел заметить движение.

Ходок отшатнулся, огненный плевок прошёл в сантиметрах от его лица, рукав куртки вспыхнул, и по ткани поползла тлеющая дыра с обугленными краями. Надо признать, рефлексы у парня были чертовски хорошие, потому что на его месте большинство людей уже горело бы.

— Себастьян⁈

Огневик шагнул вперёд. В его голосе смешались непонимание и ярость, но больше всего там было растерянности человека, у которого только что взбунтовалась собственная правая рука.

Трибуны взорвались. Пять тысяч глоток заорали одновременно — шок, восторг, паника и то жадное любопытство, которое бывает, когда приходишь на один спектакль, а получаешь совершенно другой. Даже Бестужев подался вперёд и сощурился, как старый ястреб, заметивший в траве движение.

Расклад изменился. Не в мою пользу — до этого было ещё далеко — но хотя бы из безнадёжного он стал рабочим. Себастьян отвлекал Подавителя, который теперь был слишком занят тем, чтобы не превратиться в факел, и помогать огневику ему было некогда. Коль всё ещё лежал на песке и тяжело дышал, отходя от нашего танца. Так что на ближайшие минуты расклад был простой: я против огневика, кот против его коллеги.

Два на два. Уже намного лучше.

И именно в этот момент огневик пошёл на меня.

Предательство Себастьяна выжгло в нём что-то важное, и на место пустоты хлынула ярость — слепая, животная, та, которая не думает и не считает. Воздух вокруг него плыл и дрожал, печать разгорелась от запястья до ключицы, а песок под его ногами чернел и спекался в стекло с каждым шагом.

Он ударил без предупреждения, без замаха, просто вскинул руку — и стена огня покатилась на меня, широкая, в рост человека. Я бросился вбок, перекатился, и жар прошёл так близко, что опалило волосы на виске. Вскочил — а он уже бил снова, сверху, и я едва успел отпрыгнуть. Там, где я только что стоял, в песке дымилась чёрная воронка.

Третий удар. Четвёртый. Он не давал мне вдохнуть, не давал думать, просто молотил и молотил, выжигая арену вокруг меня, и всё, что я мог — это уворачиваться, откатываться и пытаться не сдохнуть.

Пот заливал глаза, и я смаргивал его, не переставая двигаться. Лёгкие горели от раскалённого воздуха, каждый вдох обжигал горло, а кожа на лице стянулась так, будто её намазали чем-то едким. Мазь на рёбрах нагрелась и покалывала, напоминая, что между мной и ожогами третьей степени осталась только тонкая прослойка алхимии.

Дар пробивался сквозь хаос обрывками. Ядро огневика