могу именно я, потому что строительные бригады «шабашников» — отец в такой в семидесятые подрабатывал, хорошие деньги зашибали — людей с улицы не набирают, у них там все свои, а конкурентов не надо. Да и ремонты сейчас другие — я вот не уверен, что смогу нормально стекло в деревянную раму вставить. А что могу? Что-то, наверное, могу, нужно поузнавать — может вагоны какие разгружать студентов берут?

Поморщившись, я выпрямился, уперевшись макушкой в пружины верхней койки. Подвигал шеей, руками. Не удержавшись, встал и присел. Тут же, из приседа, принял упор лежа и с легкостью отжался десять раз. Прыжком поднявшись обратно, я помахал руками и улыбнулся: ничего не болит! Не хрустит! Не заставляет двигаться так, словно боишься уронить аквариум с любимыми рыбками! Вагоны? Ну уж точно нет — второй раз угробить спину я себе не дам!

Сев обратно, я достал из чемодана комсомольский билет. Выглядит солиднее других документов, и потому, полагаю, должен вызывать особое отношение. У меня такой в прошлой жизни был, но «отношения» как тогда не было, так и сейчас нет. Но сам Комсомол мне нужен, и вылететь из него нельзя.

Пошерудив в чемодане, я понял, что документы кончились. Чувство, будто чего-то не хватает. «Госуслуг»? Точно, но дело не в них. Студенты, билеты… Зачетная книжка? Не, это ближе к сессии. Точно — читательские билеты. Нужно будет узнать: без библиотеки филологу никуда. Уверен, все критически важные и при этом дефицитные книги сокурсники уже успели «забить» до конца семестра. Ладно, без книжки не останусь — буду как Шурик за кем-то ходить и конспектировать.

В дверь постучали. Аккуратно отложив билет, я пошел открывать. Вахтерша тетя Клава, невысокая упитанная дама лет пятидесяти с короткой стрижкой.

— Здравствуйте, теть Клав.

— Угу, — ответила она, мимо меня осмотрев комнату. — Над билетом Комсомольским плачешь? — ухмыльнулась мне снизу вверх. — Правильно, плачь — тебя завтра в восемь в деканат вызвали, алкоголик малолетний.

Сердце ухнуло в пятки.

— Отчислять будут? — машинально спросил я.

— Мне не докладывают, — отмахнулась она. — А ниче у вас, чисто, — добавила себе под нос и вздохнула с видом «цени мою доброту», уперев руки в бока. — За одну пьянку на картошке не отчислят, — подняла правую руку к моему лицу и почти коснулась носа вытянутым пальцем. — Но на карандаш возьмут — в списках на отчисление первый будешь, так что, — сжала руку в кулак. — И мне тут пьянки-гулянки не нужны, понял?

— Ни капли, теть Клав! — с облегчением пообещал я и перекрестился.

Ничего, что вредит моему новому здоровью!

— Тю, колхоз! — она поднялась на цыпочки и легко шлепнула меня по лбу. — Кто ж на писят втором году советской власти крестится⁈

— Не буду, — пообещал я и это.

Вахтерша, потеряв ко мне интерес, начала уходить, а мне пришла в голову идея.

— Теть Клав, подождите пожалуйста, — попросил я и забежал в комнату, достав из авоськи завернутый в газету недоеденный кусок сала вполне солидных размеров. — Вчера еще отдать хотел, но поздно приехали, — протянул успевшей подойти к двери вахтерше. — А тут так удачно получилось. Привет вам от колхоза!

— От люблю я деревенских! — улыбнулась она и приняла подарок. — Спасибо, Сомин! — махнула мне салом и ушла.

Закрыв дверь, я направился к чемодану. Деканат — это плохо, но, выходит, не критично. Вахтерша — человек опытный, не одно поколение пьющих студентов видела. Стоп, это что, на меня уже настучать успели⁈ Я же «искупил»! Ох, крысеныши! Ладно, злиться бесполезно — просто больше нельзя «оступаться» и «подводить товарищей». Профорг, думаю, про картошку рассказать к моменту моего вызова успеет. А может, и не только он — здесь целая очередь пошептать в преподавательские уши!

Встряхнувшись, я прогнал злость и присел на корточки перед чемоданом, переключив внимание на пяток зеленых тонких тетрадей. Подписаны: «За поворотом», «Тихая вода», «Последний автобус», «Дом с темными окнами» и «Снег на крышах». Я выбрал «Дом» и уселся с ним на кровать. Внутри — аккуратным почерком исписанные страницы. Не все — первые восемь.

Юрин рассказ был написан от лица маленького деревенского мальчика и был о том, как один за одним уходят на тот свет старики. Не графомания, но ничего такого. Немного жаль Юру — ребенок не должен каждую неделю ходить на похороны. И его вложенные в предсмертные рассказы стариков мысли мне близки — ценить жизнь надо, и, когда кто-то уходит, стараться ее жить дальше.

Дальше — «Тихая вода». Настоящий деревенский детектив с простеньким сюжетом про «утопленника»! Юре хорошо удались пейзажи и образ участкового, который заметил больше других. В этом образе, полагаю, много от автора, поэтому можно добавить честность, долг и желание уметь драться — в финале участковый сходится с убийцей врукопашную.

С каждой тетрадкой я узнавал о Юре чуть больше. Парадоксально, но попадись мне его дневник, было бы хуже — там события, а здесь — душа. Каждый короткий наивный рассказ словно выстраивал в моей душе огромный мост к нему. Мы, хорошие люди, не так уж и отличаемся — мы любим справедливость, ценим трудолюбие, плачем об ушедших и дорожим живыми. Мне не надо притворяться Юрой — я и так почти он.

На душе стало легко, я бережно сложил тетрадки стопкой и убрал в чемодан:

— Спасибо, Юра.

Закрыв крышку, я ногой отправил чемодан под кровать и посмотрел в окно, где по пустырю бегала черная собака. Жизнь-то — вот она! Новая, в здоровом теле! Сын в той жизни, конечно, поплачет, но у него все настолько хорошо, что я со спокойной душой могу…

Зажмурившись от застарелого чувства вины, я шепнул:

— Прости, Вера.

Не смогу я с тобой, любимая, на том свете увидеться — видишь, куда меня занесло? А может и тебя занесло? Прямо сюда⁈ Открыв глаза, я покачал головой, отогнав наваждение. Что уж теперь. Даже если здесь — какие шансы ее отыскать? Юра бы на моем месте не думая побежал по улицам, выкрикивая самое дорогое на свете имя, но я, к сожалению, гораздо взрослее. И если я намерен притворяться, значит и она будет — она умная. Если я стану думать об этом, начну видеть Веру в любой встречной. Так нельзя.

В поисках утешения я направился к книжному шкафу у стены, в нем мои и Марата