— Да че там, все равно вместе жрать будем, — хлопнул меня по плечу рыжий, и мы пошли грузиться.

Пока основная часть студентов ходила по грибы, остальные пробежались по деревне, собрав наши вещи. Проверять на честность никому и в голову не пришло — не те времена, не те люди. Помимо вещей, в тентованном кузове выделенной нашей бригаде «Шишиги» нашлось восемь полнехоньким мешков картошки — по одному на работника. Хорошее подспорье для выживания в общаге.

Твердые, неудобные лавки вдоль бортов хуже, чем нормальные сиденья автобуса, но усталость брала свое: едва мы расселись, и «шишига» тронулась, почти все прикрыли глаза и погрузились в дрему. Отрываться от коллектива я не стал и здесь, на удивление быстро вырубившись и проснувшись дважды: в первый раз машина попала в особо глубокую колдобину, и я чуть не свалился со скамейки, а второй — когда мы почему-то остановились. В кузове было темно, но сидящий с краешка я отодвинул заднюю стенку тента, увидев покрывшееся звездами небо, темную, лишенную фонарей, улочку, и услышал тихий разговор со стороны кабины:

— … И Даше привет передай обязательно, — попросил женский голос.

— Передам, теть Ань, — ответил мужской. — Извините, поздно уже, а нам еще пилить и пилить. А мне на смену завтра в шесть утра.

Водитель наш, молодой человек лет двадцати пяти. Мне приветливей других кивал, и даже руку жал — полагаю, был знаком с Юрой до моего появления.

— Сейчас, Антошка, я мигом, — тоном «что ж я не подумала» ответила женщина, и я услышал шаги.

Через пяток секунд в проеме тента появился подсвеченный габаритными огнями «шишиги» силуэт женщины в темном платке, едва различимым худым лицом и в пальто. В руках она держала большую эмалированную кастрюльку, а с левой руки свисала авоська:

— Ой, Юрка, а ты с краешка, оказывается! — тихо, чтобы не будить ребят, обрадовалась она.

Напрасно — все уже проснулись, просто пока не знают, нужно ли открывать глаза. А у меня внутри будто что-то оборвалось. Глаза бегали по плохо освещенному лицу, фиксируя широкую улыбку, легкое волнение и очевидную стеснительность. И любовь — ту, что бывает только в одном случае. Собрав волю в кулак, я выдавил улыбку:

— Привет, мам.

Нет твоего сына больше. Я здесь не причем, но разбираться с последствиями придется мне. Так, женщина держит тяжести, а я сижу — нехорошо. Выпрыгнув из кузова, я потянулся к кастрюле:

— Давай помогу.

— Да чего выскочил-то? — засуетилась она, но кастрюльку отдала. — Пирожков вам нажарила, устали поди, по дороге покушаете. Я и Антошку угостила, — кивнула в сторону кабины и едва различимым шепотом спросила. — Поладил с ребятами?

— Поладил, — эта моя улыбка вышла менее вымученной. — Пересыпать? — качнул кастрюлей.

— Да ну, вы с поля, грязное все, — отмахнулась она. — Отец послезавтра к тебе заедет, ему отдай. Заодно одежду грязную, чего тебе там в общежитии с тазиками возиться?

В смысле «отец»⁈ В смысле «послезавтра»⁈

— Хорошо, — я поставил кастрюлю на скамейку.

— Теть Ань, ехать надо! — жалобно поторопил нас водитель.

— Все, на, — она отдала мне авоську, обняла и чмокнула в щеку. — Все, лезь обратно, да с ребятами поделиться не забудь, — подтолкнула. — Учись хорошо, сынок, в люди выйдешь. Послезавтра в шесть тридцать, запомни, а то в общагу-то отца без тебя не пустят!

Конец ее речи я слушал уже из кузова, под звуки заведенного мотора.

— Запомню. Спасибо, мам! — третья улыбка получилась уже почти настоящей.

Мы тронулись, и я помахал в ответ незнакомой женщине, которую мне придется научиться называть «мамой» так, чтобы внутри все не сжималось в противный, замешенный на страхе, вине и стыде клубок.

Глава 3

Две двухъярусные кровати с пружинными сетками. Один стол у окна с видом на внутренний двор с парой сарайчиков, веревками — кто-то успел постирать и повесить белье еще вчера — и глухой стеной соседнего дома. Там тоже общежитие. Четыре табуретки — две из них задвинуты под стол, чтобы не мешаться. Один большой шкаф у стены рядом с дверью. На стене левой, у двери, крючки для одежды и самодельная этажерка для обуви. Лампочка на потолке лишена плафона. Одна свободная розетка в левой стене.

Правая и левая стены интереснее: на правой висит ковер с «тремя богатырями». Это Марат приволок, он надо мной у этой стены спит. Ковер добавляет уюта и заканчивается одновременно с кроватями. Дальше — широкий, занимающий остатки пространства, книжный шкаф. Правая его часть в свободном доступе, а за книжками слева приходится лезть рукой, потому что шкаф книжный уходит за шкаф одежный, оставляя сантиметров тридцать пространства. Между шкафами, на полу — тазик.

На стене противоположной — отрывной календарь, пяток вырезанных из советских журналов симпатичных дам — от прошлых жильцов, говорят, осталось, и никто не захотел отрывать — а в «ногах» кровати еще один шкаф с книгами. Филологи все-таки, успели получить прорву учебников и привезти из дома потребную классику. И это — начало, и хорошо, что в шкафах еще примерно половина места свободна. Ну и гитара имеется — на стене под самым потолком висит, «арыец» промышляет.

Под моей кроватью два чемодана. Один — Марата, другой — мой. В комнате я сейчас один, время чуть после обеда, воскресенье. Ребята ушли погулять, а я сослался на «ноги с руками ломит, полежу». Сижу на кровати, копаюсь в Юриных вещах. Шкаф со шмотками оказался неинтересным, а вот чемодан…

Паспорт. Новенький, еще пахнет кожей и типографией. Старенькое, но бережно хранимое и потому сохранившее идеальное состояние свидетельство о рождении. Выдано в 1951 году Маганским сельсоветом Красноярского района Красноярского края. Мать — Сомина Анна Петровна. Отец — Сомин Алексей Павлович. С Анной познакомился, а завтра познакомлюсь с Алексеем.

Встряхнувшись, я заставил себя не думать о встрече, и взял студенческий билет. Тонкая картонная корочка, фотография с уголком. Делалась в тот же день, что и фото в паспорте. Штамп — «Красноярский государственный педагогический институт». Восьмая группа, первый курс филологического факультета.

Усмехнувшись — не думал, что студентом второй раз быть придется. В той жизни очно не учился, значит в этой — нужно? Впрочем, иного выбора все равно нет — пойти привычно наводить красоту в квартирах за деньги я не могу, это ж СССР. Не