нормальными прошлогодние клубни время от времени лопались, пачкая пальцы зловонной жижей. Я сейчас такой же — чуть надавишь, и лопну, выплеснув наружу накопившиеся страхи, апатию, растерянность и ощущение, будто сошел с ума.

Я все еще Юрий Алексеевич, но имя с отчеством — это все, что от меня осталось.

Слева, в десятке метров от меня, работают девчонки, и оттуда до меня регулярно долетает звонкий смех и нарочито-громкие фразы вроде «Надюх, твой-то смотри как налегает! Стахановец!». От этого «тили-тили-тесто» мне не лучше и не хуже — в голове столько всего, что на такую мелочь сил не остается. Ментальных сил — глаза сами отмечают, что Надя смеется тише других и старается на меня не смотреть. Неловко ей, и по идее неловко должно быть мне, но…

На поле мы ехали в кузове дребезжащего, старенького ЗИЛа. Бригада — восемь человек, четыре парня и четыре девушки. Последние сидели ближе к кабине, а мне удалось пристроиться около заднего борта, чтобы не дергали и дали наконец подумать. Напротив пристроился усатый, успевший по пути прихватить газету «Правда». К этому моменту я уже понял, что реальность на 2026 год совсем не похожа, но все равно содрогнулся, увидев под названием газеты 1969 год и заголовок «К 100-летию со дня рождения В. И. Ленина — новые трудовые победы!».

Как? Почему? За какие грехи? Или наоборот — за какие заслуги? Мысли хаотично метались в голове, словно разделившись на две команды — одна запугивала меня потенциальными проблемами с советской психиатрией (я же о жизни вот этого Юрия совсем ничего не знаю!), и туманным в целом будущем, а другая подбадривала, указывая на молодое и здоровое тело и огромный жизненный опыт, который теоретически способен помочь прожить совсем другую жизнь, лишённую гудящих от перфоратора рук и надорванной тяжестями спины.

Или это все — временно, а я зря волнуюсь? Может это просто очень реалистичный сон или вообще кома? Что последнее я помню? Подошел к окну, волосы дыбом встали, и… И все. Полагаю — молния.

— Вчера герой был, а сейчас вон, глазами в кузове дырку прожигает! — донес до меня ветер девичий голос, за которым последовало хихиканье.

Нормально — Юра вчера накуролесил, а я теперь могу изображать стыд, чтобы поменьше отсвечивать и дать себе время собраться. Собраться и… И что? Попытаться найти неведомый механизм, который закинет меня обратно в будущее? Или остаться жить здесь? А у меня выбор-то вообще есть? К черту — хватит о будущем, проблемы нужно решать по мере поступления.

Решение сильное, но хаоса в голове от него меньше не становится.

Рассматривать дно кузова сейчас полезно, но я не забывал и об окружающем мире. Ухабистая грунтовка под колесами заставляла нас балансировать на скамеечках, вдоль нее тянулись опрятные, каноничнейшего вида деревенские деревянные домики с ровными, крашеными заборами, резными ставенками и занавесками на окнах. На проводах и крышах сидели птицы, во дворах лаяли собаки. Воздух пах сожженной ботвой, сырой землей, навозом, выхлопом ЗИЛа и топящимися печами.

Из мыслей я вынырнул уже на поле, когда настала пора брать в руки ведро, «закрепляться» за рядками, сгибаться буквой «зю» и выбирать из земли то, что пропустила копалка новенького синего трактора. Хорошо иду, ведро опорожняю почаще других, потому что если остановлюсь и задумаюсь, утону в мыслях.

Внезапно собирающий бульбу справа от меня блондин громко, с выражением начал читать стихотворение:

— Есть в светлости осенних вечеров умильная, таинственная прелесть…

Смешки и разговоры стихли, и даже картошка о стенки ведра стучать начала тише. Поддавшись атмосфере, притих и я. Когда красивый человек красиво читает классику, это красиво, и даже мечущиеся в голове мысли притихли.

— Чего это тебя на Тютчева потянуло, Костя? — спросил рыжий, когда блондин закончил.

Запоминаем имя.

— А что, не подходит по-твоему? — хохотнул Костя.

— Подходит! — вступилась за «арыйца» девушка в повязанном поверх черной, тяжелой косы платочке, серой куртке и резиновых сапогах.

Другие девушки одеты почти так же.

— Сам-то читать умеешь, Марат? — спросила девушка с каштановыми кудрями под платочком.

Рыжий Марат — это неожиданно.

— А как бы меня на филфак взяли, Марина? — выпрямившись, развел руками Марат. — Тютчев прекрасен, но осень — это Пушкин.

Наклонившись, он погрузил руки в землю и начал декламировать:

— Уж небо осенью дышало, уж реже солнышко блистало…

Первое впечатление от глубокого, бьющего стихами в самое сердце, растерявшего шутовские, нарочито-громкие интонации голоса Марата затрещало и разлетелось в клочья. Неудивительно, что он филолог — в его чтении слышалась искренняя любовь к слову. А вот что удивительно — всем известные строчки из уст рыжего даже нападавшие на него девушки слушали так же внимательно, как Тютчева в исполнении красавчика-Кости.

К несчастью для рыжего, уважения к слову хватило только на это, и, как только он замолчал, девушка с косой продолжила на него наезжать:

— Тю, «Онегин»! «Онегина» все наизусть знают, а Пушкин — такая глыба, что всегда к месту!

— Ох и вредная ты, Людка! — фыркнул Марат. — Не завидую тому Руслану, который в твои лапы угодит!

Бригада рассмеялась, и я невольно посмеялся вместе с ними. Смеялась и Люда — громко и с вызовом, а когда смех стих, заявила:

— Пушкина читать легко, он всем подходит, а вот Есенин… — она бросила в ведро картофелину и полезла в землю за следующей, начав негромко, пронзительно декламировать. — Отговорила роща золотая березовым, веселым языком…

Читая, Люда не забывала поглядывать на Костю.

— Ха, а Есенин что, не глыба? — справедливо заметил Марат, когда она закончила и сверлила взглядом блондина в ожидании оценки.

Тот молча собирал картошку, и девушка выместила обиду на рыжем, бросив в него комком земли.

— Товарищи филологи! — влез усатый. — Глыбами ударим по раздору в наших дружных рядах! Словом — по усталости! — откашлявшись, он начал «бить». — Земля! Дай исцелую твою лысеющую голову…

Это стихотворение я слышал впервые, но Маяковского ни с кем другим не перепутаешь. Особенно когда его читают вот так, что аж вороны с веток падают. Не от громкости — от мощи.

— Квакая, скачет по полю канава, зеленая сыщица, — на этой строчке усатый подхватил ведро и резко опустил его в двух шагах перед собой дном вверх. — Нас заневолить веревками грязных дорог, — приподняв, выпрямился, держа в руках лягушку.

Мы оценили перформанс смехом и аплодисментами, а в