Меркулов улыбнулся и снова посмотрел в бумаги.

— Вы всё-таки решили, что он не агент?

Берия не ответил сразу, потому что вопрос, ещё недавно казавшийся главным, теперь действительно выглядел странно мелким по сравнению со всем остальным.

— Я решил, что мы слишком долго задавали неправильный вопрос, а в неправильном вопросе уже зашит неправильный ответ. — произнёс он наконец. — Мы пытались понять, чей он человек. Немецкий, английский, американский, наш неизвестный. А надо было сначала посмотреть, что происходит вокруг него.

— И что происходит?

— Мы получаем пользу, — ответил Берия. — Не обещания пользы и не красивые рассказы. Настоящую, вполне измеримую пользу, а где-то даже сверхпользу. Гот сидит у нас. Ведель сидит у нас и дал бесценную информацию. Немецкие ложные отряды и их система связи вскрыты. Скорцени теперь тоже сидит у нас. Разведгруппы получили не снаряжение и связь, а новую тактику которыми уже пользуется в бою. Оружейники, связисты, Карбышев, все работают. Теперь вон, авиационные специалисты и химики впряглись. И каждый раз выясняется, что очередная странность Штурмина имеет любопытное свойство, превращаться в вещь, которой через несколько месяцев начинает пользоваться армия, разрешая многолетние завалы.

Меркулов медленно кивнул.

— Если всё по объёмному заряду подтвердится, вещь действительно получится серьёзная.

— Вот именно, — сказал Берия. — А теперь представьте, что это немецкий агент. Берлин отдаёт нам новый принцип боеприпаса, позволяющий эффективнее выжигать немецкую пехоту из траншей и укрытий, затем подбрасывает идею бомбы, способной пробивать их бетонные убежища и заодно помогает сделать разведчиков менее заметными, лучше вооружёнными и нормально связанными между собой. После чего этот агент лично участвует в захвате немецких генералов и офицеров разведки.

— Звучит глупо, — заметил Меркулов.

— А для немцев — весьма печально, — добавил Берия.

Он встал, прошёл к окну и, немного отодвинув штору, посмотрел на почти тёмный двор, по которому к подъезду одна за другой подходили машины. До рассвета оставалось немного времени, и здание уже жило утренним темпом, потому что через несколько часов каждому из вызванных к Сталину придётся объяснять, как немцы дошли до Волынского.

— Нино назвала его Робинзоном, — произнёс Лаврентий Павлович, не оборачиваясь. — Помните?

— Вы рассказывали.

— Тогда я решил, что сравнение красивое, но несколько женское. Теперь думаю, она попала точнее всех наших аналитиков. Он не демонстрирует знания ради демонстрации. Он каждый раз делает то, что ему понадобилось. Нужна связь — начинает возиться со связью. Нужен автомат — лезет к оружейникам. Нужна разгрузка — рисует разгрузку. Столкнулся с бункерами — приносит Карбышеву новую бомбу. Видит раненого с распоротым животом — берёт инструменты и оперирует. Причём заметьте, Всеволод Николаевич, почти каждый раз он останавливается именно там, где кончается его знание. Он не пытается изображать конструктора авиационных бомб, если не умеет считать их устойчивость, и не лезет проектировать радиолампы, если этим должен заниматься институт. Он знает, что должно существовать, знает общий принцип и иногда знает результат, а дальше заставляет наших специалистов пройти дорогу, которую сам пройти не может.

— Откуда знает?

Берия отпустил штору.

— А вот это по-прежнему интересно.

Он вернулся к столу и сел.

— Только теперь ответ не стоит тех денег, которые мы можем за него заплатить.

Меркулов чуть нахмурился.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Допустим, мы его закроем и начнём выяснять всё по-настоящему. С пристрастием, специалистами, препаратами, перекрёстными допросами. Что получим?

— Возможно, ответ.

— Возможно, — согласился Берия. — Но скорее всего, человека, который больше ничего нам не даст. С высочайшей вероятностью, вообще мёртвого человека. Нино тогда хорошо сказала про часы, которые можно открыть молотком и зубилом. Открыть-то откроешь, только после этого они почему-то перестают ходить. А про людей, умеющих умирать по собственному желанию, мы знаем. И это как раз тот уровень подготовки который он демонстрирует.

Меркулов молчал.

— А теперь посмотрите на другое, — продолжил Лаврентий Павлович. — Пока мы его не трогаем, он сам приходит к Тихонову с папками. Никто не вытаскивает из него эти бомбы клещами. Никто не обещает орден, квартиру и госдачу за следующую разработку. Он просто сталкивается с очередной задачей и начинает думать. Даже деньги ему, насколько я понимаю, особенно не нужны. Детскому дому накупил кучу всего. Воевать хочет. Своих людей ценит. Немцев ненавидит. Для человека военного времени набор пристрастий почти образцовый.

— И что вы предлагаете?

— Ничего не менять для него, — сказал Берия. — Менять будем для остальных.

Меркулов посмотрел внимательнее.

— Это как?

— До сих пор у нас работала установка, что Штурмина без нужды не трогать, потому что Генеральный штаб работает с ним сам, да и оснований вмешиваться нет. Теперь этого мало. С сегодняшнего дня любое действие в отношении него, способное помешать работе, должно рассматриваться не как обычная ведомственная инициатива, а как угроза интересам государства.

— Сильная формулировка.

— Зато понятная и директивная.

Берия положил ладонь на толстую папку.

— Я не знаю, кто он такой в полном смысле этого слова. Возможно, никогда не узнаю. Но я хорошо знаю, что у нас порой бывает с полезными людьми. Один начальник захочет показать власть, второй — получить себе специалиста, третий — присвоить разработку, четвёртый решит написать громкое дело, потому что карьеру удобнее делать на подозрительном старшем лейтенанте, чем на немецком агенте, который стреляет в ответ. А пятый просто окажется дураком. Так вот, всем пятерым надо заранее объяснить, что Штурмин теперь не бесхозный, а человек из списков «высшего допуска» и каждый подход к нему будет внимательно рассмотрен. Что будет следовать из внесения лейтенанта Штурмина в Особый Список носителей группы «А».

Меркулов постучал пальцем по листу с заключением испытателей.

— Охрану усиливать?

— Негласно, — ответил Берия. — Немцы за ним и так охотятся, но Тихонов не идиот и за безопасностью людей следит. Естественно в расположение Генерального штаба со своими людьми не лезть, но о внесении Штурмина в «Список» руководство Генштаба оповестить. По Москве наблюдение оставить на прежнем уровне. Если появится подтверждённая угроза — работать по возможности тихо, не устраивая вокруг Штурмина хоровод из сотрудников НКВД. В институтах и на заводах, где идут его разработки, проверить допуски и людей, но опять же без шума. Мне совсем не нужно, чтобы конструктор, которому вчера принесли интересную идею, сегодня решил, будто автора собираются арестовать.

— А если кто-нибудь из наших захочет