— Почитай сие моим причастием для плоти, Иван Юрьевич, — криво усмехнулся я своим мыслям. — А теперь бульон.

Иван Юрьевич принялся кормить меня вываркой из костей, как младенца, с ложечки. Правильный костный бульон должен томиться в печи не меньше шестнадцати часов, чтобы молекулы коллагена расщепились на легкоусвояемые аминокислоты. То, что повара уже начали готовить заготовку на студень, скорее всего, спасло мне жизнь. Мой желудок и кишечник за эти дни отвыкли выделять ферменты для переваривания твёрдой пищи. Попытка съесть даже кусок мягкого хлеба сейчас привела бы к завороту кишок. Принесённый бульон, густой и тёплый, обволакивал атрофированные стенки кишечника, поставляя микроэлементы напрямую.

Под конец я запил всё это горьким, вяжущим отваром из сухотравия. Зверобой работал как слабый миорелаксант, снимая судорожное напряжение в мышцах. Сушёная крапива усиливала свойство печеночного сока, восстанавливая объём крови, а веточка мяты, брошенная в отвар, успокаивала раздражённый спазмами желудок, удерживая его от попытки извергнуть всё обратно.

Съев в общей сложности не более половины стакана этой алхимической смеси, я почувствовал, как на меня наваливается тяжёлая, свинцовая, непреодолимая сонливость. Тело, получив первый строительный материал, требовало отключить сознание, чтобы немедленно приступить к починке повреждений.

— Слушай наказ мой, Шигона, — прошептал я, чувствуя, как язык немеет и перестаёт слушаться. — Такова будет трапеза моя на пять дней грядущих. Перейдешь на кости свежие, пусть их вываривают день и ночь. Но никакой снеди твердой. Никто, окромя тебя, не должен ведать, что я в уста приемлю. Аще кто спросит — молви, государь изволит вкушать скудно, пост блюдет.

— Исполню, государь-батюшка. Все как ты повелел.

— Я ныне усну, — голос проваливался в темноту. — Разбуди меня через три часа. Дашь по ложке бульона и настоя. Потом еще через три… Будить. Кормить… Не щади меня. Иначе не встану.

Я не услышал его ответа. Сознание схлопнулось, погружая меня в глубокий, целительный мрак. Отложенное наказание за «чудо» на площади уже выставило мне счет, и я спал, кирпичик за кирпичиком отстраивая разрушенное тело заново, надеясь, что мой хрупкий сосуд выдержит ту волю, что я в него втиснул.

Следующие пять дней слились для меня воедино, превратившись в тягучую, полузабытую череду полутёмных циклов сна, еды и холодной, безостановочной работы разума. Моя опочивальня превратилась в герметичную реторту, в алхимическую лабораторию и ставку главнокомандующего одновременно. Внешний мир доносился сюда лишь приглушёнными отзвуками: далёким скрипом телег, колокольным звоном, лаем псов.

Все эти приглушенные отголоски внешней жизни оставались лишь неважным, далеким гулом, фоном для двух великих дел, что шли во мне параллельно, не мешая, но дополняя друг друга. Первое дело — тихое, глубинное, почти бессознательное — было возвращение к жизни моего бренного, истерзанного тела. Я чувствовал, как драгоценные капли пищи, точно капли живой воды из сказки, латают прорехи в тканях, как жилы и мышцы медленно наливаются силой, как кости вновь обретают крепость. Это была кропотливая, неспешная работа реставратора, возвращающего к жизни ветхий, но бесценный пергамент.

И одновременно с этим, пока моя физическая оболочка безвольно лежала под ворохом одеял, разум мой бодрствовал с невиданной прежде остротой. Второй, незримый процесс, был безостановочным приемом и аналитикой поступающих устных докладов и отчетов. Мозг, не отягощенный заботами о движениях и словах, превратился в совершенный приемный покой, где я выслушивал донесения о том, как были исполнены мои распоряжения — те самые, что я отдал в лихорадочной спешке за несколько часов до начала похорон.

Каждые три часа, днём и ночью, с точностью заведённого в Нюрнберге механизма, Шигона бесшумной тенью возникал у моей кровати. Ритуал не менялся ни на йоту, обретя за эти дни почти литургическую строгость. Он осторожно приподнимал меня за плечи, подкладывая под спину ворох подушек, и вливал мне в рот по ложке смеси.

Мой организм поглощал это топливо с жадностью выжженной пустыни, впитывающей первый дождь. Тело, всё ещё слабое, похожее на брошенную кукловодом марионетку, оставалось в почти полном оцепенении. Но несмотря на крайнюю физическую немощь, мой разум, освобождённый от нужды управлять движениями, продолжало работать с кристальной, почти пугающей ясностью.

В мои покои не ступала нога ни единого придворного, ни одного из многочисленных лекарей, что роились во дворце. Установленный мною порядок был строг, как монастырский устав: доступ в комнату, помимо Шигоны, имел лишь один человек за раз — тот из моих доверенных людей, чья очередь докладывать о деле наступала. Они сменяли друг друга в урочный час, приходя и уходя безмолвными тенями, не нарушая заведённого режима.

Каждый из них неслышно ступал по коврам, глушившим шаги, и замирал у самого края тяжёлого балдахина, словно на границе двух миров. Там, в густом полумраке, едва разгоняемом одинокой лампадой перед образами, они не видели ничего, кроме неясных очертаний моей фигуры под одеялами. Их взоры были прикованы к единственному светлому пятну во всей этой тьме — моему мертвенно-бледному лицу, неподвижно лежащему на высоких подушках.

И оттуда, из сумрака, начинал доноситься тихий, сдержанный голос. Стоя в почтительном оцепенении, они вполголоса отчитывались о том, что было сделано. После чего получали новую порцию приказов и уходили.

— Смута в граде поутихла, государь, — доносился на второй день из полумрака шёпот Шигоны, похожий на шелест сухих листьев в осеннем саду. Он стоял у изножья кровати недвижно, словно вырезанный из чёрного дерева истукан, и лишь тихий голос выдавал его присутствие. — Народ, как и было велено тобою, схлынул с Москвы. Торжища пусты, гомон на подворьях утих. Кто к пашне своей подался, кто к ремеслу вернулся в слободу. Толкуют меж собой о знамении небесном да о милости Божией, что на землю снизошла. Бояре же сидят по своим дворам, аки мыши под веником. Врата заперли на все засовы, на цепь посадили, стражу удвоили, а то и утроили. Ждут. И носа за ворота показать не смеют.

— А как Глинские, что на Воробьевых горах гнездятся? — мой голос, едва слышный, прозвучал из-под одеял на удивление твёрдо и ровно, без предательских детских интонаций. Каждое слово давалось с усилием, но воля была крепче немощной плоти.

— Человек мой, Фома, ока с них не спускает, — так же тихо отозвался Шигона. — Злятся зело. Княгиня Анна, сказывают, утварь в палатах крушит, на челядь последними словами клянет, аж на улице слыхать. Князь Юрий Михайлович в запой ушёл, пьёт фряжское вино без просыпу. Пытались гонцов тайно к сродникам своим в Новгород слать,