которую сыпался поток ругани, почти рыдала, сжимаясь в комок и словно пытаясь сделаться невидимой.

У блондинки глаза полезли на лоб, и в её взгляде мелькнул жгучий гнев.

— Да чтобы ты опозорилась так, чтобы вовек тебе не показываться среди нормального общества… — бросила она в сердцах.

И в тот же миг за окном раздался оглушительный, но вполне характерный звук. Все замерли. Божена — в первую очередь. Наступила оглушительная тишина.

А потом появилось зловоние. Удушающее, густое, совершенно безжалостное.

— Это леди Вонючка, не иначе! — раздался чей-то смешок.

— Такую нельзя выпускать в общество! — подхватил кто-то из толпы. — Мы сейчас все умрём от удушья!

Люди начали разбегаться, кто-то смеялся, кто-то прикрывал лицо платком. Девчонка, на которую орали, расхохоталась и, воспользовавшись замешательством, юркнула в переулок.

А директриса стояла красная, как рак, не в силах произнести ни слова. Потому что этот звук… этот запах… и весь этот позор — были её.

Ещё мгновение — и Божена, забыв на прилавке сумку и зонт, сорвалась с места и унеслась прочь. Под хохот прохожих и неумолимое:

— Смотрите, смотрите! Кажется, ей стыдно!

— Больше не появляйся здесь, директриса!

— Лучше бы стыдилась своего поведения с детьми!!!

Девочка в карете, та, что первой заметила всё происходящее, повернулась к матери с восторгом в глазах:

— Мама, это ведь ты, да? Ты её наказала, не так ли?

Блондинка улыбнулась и пожала плечами:

— Нет, дорогая. Это не я. Людей наказывают их злодеяния. А я… я просто предлагаю этому наказанию случиться. Если же человек чист, с ним ничего не произойдёт…

Сказав это, она выровнялась и бросила громко:

— Кучер, поехали!

Карета тронулась.

Молодая женщина встретилась взглядом со своим супругом. Он тихо прошептал одними губами:

— Я люблю тебя.

Она кивнула и, наконец, с лёгкой улыбкой вытащила изо рта малыша обслюнявленный локон своих волос…

Конец.