что Гарри Бруку во Франции, когда разразилась война, было нестерпимо постоянно ощущать нависшую над ним угрозу. При его темпераменте он наверняка весь извелся. Ему было невыносимо сознавать, что Фей Сетон со своими уликами… В общем, представьте себе холодный рассвет и лезвие гильотины над вами.

Потому он решил сделать то, что делали до него многие: порвать с прошлым и начать новую жизнь. В конце концов, немцы захватили Францию, по его мнению, навсегда, деньги его отца, имущество его отца в любом случае были для него потеряны. Полагаю, какой-то Стивен Кёртис действительно погиб при эвакуации в Дюнкерке. А Гарри Брук, солдат французской армии, был приписан к британской в качестве переводчика. В той неразберихе, как мне кажется, он раздобыл себе одежду, документы и личность настоящего Стивена Кёртиса.

В Англии он взрастил эту личность. Он был на шесть лет старше – на двенадцать, с учетом военного времени, – чем тот мальчик, который хотел стать художником. Он занимал вполне солидное положение. Он был удачно помолвлен с девушкой, получившей наследство, которая командовала им, а он в глубине души всегда и хотел, чтобы им командовали…

– Как странно, что вы заговорили об этом, – пробормотал Майлз. – Мэрион высказалась совершенно в том же духе.

– Вот таким было его положение, когда Фей явилась, чтобы уничтожить его. Бедняга на самом деле вовсе не хотел ее убивать, между прочим. – Доктор Фелл подмигнул Майлзу. – Помните, о чем он спросил вас в том кафе на вокзале Ватерлоо, после того как оправился от первого ужасного потрясения?

– Погодите! – воскликнул Майлз. – Он спросил, сколько времени займет у Фей составить каталог библиотеки. Вы хотите сказать…

– Если бы потребовалась неделя-другая, как он предполагал, он мог бы найти какой-то предлог, чтобы не попасться ей на глаза. Но вы отмели такую возможность, сказав, что потребуются месяцы. И потому решение было принято вот так. – Доктор Фелл щелкнул пальцами. – Фей способна лишить его нынешнего положения, даже если и не обвинит в убийстве отца. И потому, вспомнив эпизод из жизни Калиостро…

– Я обязан прояснить свою роль в этом деле, – произнес профессор Риго в исступлении. – Я как-то говорил ему, да, что человека со слабым сердцем можно убить, напугав до смерти. Но вот все эти подробности, чтобы аккуратно вложить пистолет в руку жертвы, убеждая всех, будто бы она сама стреляла, – такое мне и в голову не пришло. Это же криминальный гений!

– Совершенно согласен, – сказал доктор Фелл. – И я искренне надеюсь, что никто не возьмет на вооружение эту идею. Придумать убийство, в котором жертва как будто сама испугалась до смерти при виде проникшего в дом чужака, никогда и не существовавшего.

Профессор Риго все еще пребывал в исступлении.

– Это не только не было моей выдумкой, – заявил он, – но – как же я ненавижу преступления! – я даже не узнал старого фокуса, обставленного дополнительными деталями, когда его разыграли у меня перед носом.

Он помолчал, вынул из кармана носовой платок и утер лоб.

– Был ли у Гарри Брука, – прибавил он, – очередной гениальный план, когда он отправился вслед за Фей Сетон в Лондон сегодня днем?

– Нет, – сказал доктор Фелл. – Он просто собирался убить ее и уничтожить все улики. Меня бросает в дрожь при мысли, что́ могло бы произойти, если бы он добрался до Болсовер-плейс раньше Хаммонда и мисс Морелл. Однако «Кёртис» следовал за ними, понимаете? Поскольку Фей Сетон ехала в вагоне поездной бригады, он тоже ее не нашел. И потому ему пришлось следовать за ними, чтобы они привели его к ней.

Затем появился Хэдли. И «Кёртис», слышавший все из коридора под дверью комнаты на Болсовер-плейс, потерял голову. Теперь его единственной мыслью было добыть плащ – запятнанный кровью дождевик, единственную убийственную для него улику, – пока Фей не раскололась и не выдала его.

Он отключил свет на щитке в коридоре. Он выскочил в темноте вместе с портфелем и выронил его при бегстве, потому что изо всех сил цеплялся за дождевик, все еще набитый тяжелыми камнями. Он выбежал из дома прямо…

– Прямо куда? – спросил Майлз.

– В объятия полисмена, – пояснил доктор Фелл. – Может быть, вы помните, что Хэдли не удосужился даже побежать за ним? Хэдли просто открыл окно и дунул в свисток. Мы обо всем договорились по телефону, подготовились как раз на такой случай.

Гарри Брук, он же Стивен Кёртис, сидел в полицейском участке на Камден-Хай-стрит, пока мы с Риго не вернулись из Гемпшира. После чего его привезли обратно на Болсовер-плейс, чтобы Риго официально его опознал. Я предупреждал, дорогой Хаммонд, что для одного из вас троих результат покажется неприятным, и я имел в виду вас. Однако это приводит меня к одной мысли, которую я хочу высказать в заключение.

Доктор Фелл откинулся в кресле. Он взял свою пенковую трубку, остывшую до белой золы, и положил обратно. Явное смущение или нечто похожее заставило его надуть щеки.

– Сэр, – начал он громовым голосом, который ему удалось понизить на тон, – полагаю, вам не стоит слишком сильно переживать за вашу сестру Мэрион. Может, это прозвучит не по-рыцарски, скажу вам, что из этой молодой леди гвозди бы делать. Она ничуть не пострадает от потери Стивена Кёртиса. Но вот Фей Сетон совсем другое дело.

В небольшой комнате наступила тишина. Они слышали, как шумит дождь за окном.

– Теперь я рассказал вам всю ее историю, – продолжал доктор Фелл, – или же почти всю. Больше мне не следует говорить, поскольку остальное не мое дело. И все же эти шесть лет не могли быть для нее легким временем.

Из Шартра ее выгнали. Ее выгнали, угрожая арестом за убийство, даже из Парижа. Я подозреваю, поскольку она не показала своих французских документов Хэдли, что она зарабатывала на жизнь на улице.

Однако в характере этой девушки имеется некое качество – назовите это великодушием, назовите ощущением обреченности, назовите как хотите, – не позволявшее ей высказаться даже в конце и выдать того, кто когда-то был ее другом. Она чувствует, что злая судьба настигла ее и ни за что уже не отпустит. Ей осталось в лучшем случае несколько месяцев жизни. Она лежит теперь в больнице, ей плохо, она подавлена, и нет надежды. Что вы думаете обо всем этом?

Майлз поднялся с места.

– Я иду к ней, – сказал он.

Раздался резкий скрежет по ковру, когда Барбара Морелл отодвинулась от стола вместе со стулом. Глаза Барбары широко распахнулись.

– Майлз, не делайте глупостей!

– Я иду к ней.

После чего все выплеснулось наружу.

– Послушайте, – сказала Барбара, опираясь руками на стол и заговорив негромко, но очень быстро. – Вы в нее не влюблены. Я поняла это,