провела пальцами по краю скатерти. – Это дело не вполне мое, я лишь хотела бы помочь, но не могу. Однако, – она с мольбой подняла на него серые глаза, – прошу, умоляю, пока бедный мистер Майлз не сошел с ума, и мы вместе с ним заодно, расскажите же нам, чем именно этот человек так напугал Мэрион?

– Ага! – воскликнул доктор Фелл.

– Гарри Брук, – продолжала Барбара, – ядовитый гад. Но он вовсе не умный. Откуда он почерпнул идею этого «артистичного», по вашим словам, убийства?

– Мадемуазель, – вставил профессор Риго с мрачным величием, словно Наполеон на Святой Елене, – он почерпнул ее от МЕНЯ. А сам я узнал это из случая с графом Калиостро.

– Ну разумеется! – выдохнула Барбара.

– Мадемуазель, – вспылил профессор Риго, принимаясь барабанить ладонью по столу, – вы очень меня обяжете, если перестанете говорить «разумеется» в самых неподходящих случаях. Поясните, пожалуйста, – он заколотил по столу с бешеной скоростью, – почему это «разумеется» и как это вообще может быть разумеющимся для вас?

– Простите. – Барбара беспомощно огляделась по сторонам. – Я всего лишь имела в виду, что вы сами постоянно читали Гарри Бруку лекции по криминалистике и оккультизму…

– Но при чем тут оккультизм? – спросил Майлз. – Пока вы не появились сегодня днем, доктор Фелл, наш друг Риго наговорил кучу какой-то тарабарщины об этом деле. Он сказал, Мэрион напугало то, что она слышала и чувствовала, а не видела. Но это же попросту невозможно.

– Почему невозможно? – удивился доктор Фелл.

– Как же! Потому что она должна была что-то видеть! В конце концов, она ведь выстрелила в это…

– О нет, ничего подобного! – резко возразил доктор Фелл.

Майлз с Барбарой переглянулись.

– Но ведь выстрел, – не отступал Майлз, – был сделан в ее комнате, когда мы услышали его?

– О да.

– В таком случае в кого стреляли? В Мэрион?

– О нет, – ответил доктор Фелл.

Барбара мягко погладила Майлза по руке, успокаивая его.

– Наверное, будет лучше, – предложила она, – если мы позволим доктору Феллу самому рассказать.

– Именно, – торопливо подтвердил доктор Фелл. Он поглядел на Майлза. – Кажется – гм! – я несколько озадачил вас, – проговорил он с искренним огорчением.

– Наверное, это прозвучит странно, но да.

– Однако я не собирался загадывать вам загадки. Понимаете ли, мне следовало понять сразу, что ваша сестра никак не смогла бы выстрелить. Она была расслаблена. Все ее тело, как и всегда при шоковом состоянии, было совершенно обмякшим и обессиленным. И все же, когда мы ее только увидели, ее пальцы были сжаты на рукояти пистолета.

Так вот, это невозможно. Если бы она действительно стреляла, перед тем как лишиться чувств, револьвер выпал бы из ее руки под собственным весом. Сэр, это означает, что ее пальцы были старательно сомкнуты на револьвере уже после, в весьма ловкой попытке ввести нас в заблуждение, сбить нас с верного следа.

Однако я совершенно не понимал этого до сегодняшнего дня, когда, по своей обычной рассеянности, не принялся размышлять вслух о жизни Калиостро. Я понял, что перечисляю вкратце разнообразные случаи из его карьеры. И я вспомнил о его инициации, посвящении в тайное общество в таверне «Голова короля» на Джеррард-стрит.

Если честно, я и сам обожаю разные тайные общества. Но должен заметить, что обряды посвящения в восемнадцатом столетии вовсе не походили на чайные вечеринки в Челтенхеме наших дней. Они обязательно били по нервам. Иногда они бывали опасны. Если Великий Дух приказывал подвергнуть неофита смертельному испытанию, тот никогда не знал наверняка, всерьез это или нет.

Итак, посмотрим!

Калиостро – с завязанными глазами и на коленях – уже и без того был достаточно выведен из душевного равновесия. Наконец ему сказали, что придется доказать свою верность ордену, даже если это будет означать его смерть. Ему в руку вложили пистолет, предупредив, что он заряжен. Ему велели приставить пистолет себе к голове и спустить курок.

Теперь уже кандидат был уверен, как и любой на его месте, что это просто розыгрыш. Он полагал, что ударник затвора опустится в незаряженном пистолете. Но в ту самую секунду, растянувшуюся на целую вечность, пока он взводил курок…

Калиостро взвел курок. И вместо щелчка последовал оглушительный грохот, вспышка пламени, ошеломляющий полет пули.

Нет, разумеется, пистолет у него в руке действительно не был заряжен. Однако в тот момент, когда он взвел курок, кто-то еще, державший другой пистолет у самого его уха – нацеленный в сторону, – выстрелил по-настоящему и резко стукнул Калиостро по голове. Он навсегда запомнил то единственное мгновение, когда ощутил – или думал, что ощутил, – как пуля вонзается ему в голову.

Как подобный случай может натолкнуть на идею убийства? Убийства женщины со слабым сердцем?

Вы прокрадываетесь наверх среди ночи. Затыкаете рот своей жертве, пока она не успела закричать, чем-то мягким, чтобы после не осталось никаких следов. Вы держите у ее виска холодный ствол пистолета, незаряженного пистолета. И несколько минут, невероятно долгие несколько минут в эти самые страшные часы ночи, нашептываете ей на ухо.

Вы собираетесь ее убить, поясняете вы. Ваш шепот не прекращается, рисуя ей подробности. Она не видит при этом второго пистолета, заряженного настоящими пулями.

В свое время (следуя плану) вы выстрелите рядом с ее головой, но не слишком близко, чтобы не осталось никаких следов пороха. Затем вы вложите револьвер ей в руку. После ее смерти все поверят, что это она стреляла по воображаемому грабителю, нарушителю спокойствия или призраку, а другого человека рядом с ней и в помине не было.

И вот вы продолжаете нашептывать, множа ужасы в темноте. Время, поясняете вы, пришло. Очень медленно вы нажимаете на спусковой крючок незаряженного пистолета, чтобы оттянуть ударник. Она слышит маслянистый звук, когда он отодвигается назад… медленно, очень медленно… вот ударник отъезжает еще… ударник в крайней позиции перед тем, как упасть, и тогда…

Бац!

Доктор Фелл резко опустил руку, стукнув по столу. Это был всего лишь удар руки по дереву, и все же все трое слушателей вздрогнули, как будто увидели вспышку дульного пламени и услышали выстрел.

Барбара с побелевшим лицом вскочила на ноги и попятилась от стола. Пламя свечей тоже заметалось и задергалось.

– Послушайте! – возмутился Майлз. – Какого черта!

– Я – гм! – прошу прощения, – произнес доктор Фелл, смущенно разводя руками и покрепче насаживая на нос свое пенсне. – Это было на самом деле не для того, чтобы вызвать потрясение. Однако же было необходимо, чтобы вы поняли всю diablerie[20] этого фокуса.

Для женщины со слабым сердцем исход вовсе не стал бы открытым вопросом – он был бы предрешен. Простите меня, дорогой Хаммонд, но вы ведь видели, что случилось с такой совершенно здоровой женщиной, как ваша сестра.

У всех у нас (давайте признаем правду)