Эти стены были пропитаны магией, на каждом шагу здесь однажды кто-то колдовал, а я видел лишь здание, ничего больше. За каждой дверью скрывались десятки воспоминаний, которые я разделил с обитателями школы, но мне они, казалось, больше не принадлежали. Может, так разум хотел отделить прошлое, причинявшее боль, от будущего, в котором я был совсем иным и оттого жизнь могла сложиться иначе. А может, люди без зачатков сил просто не могли ощущать то, что я привык считывать одним взглядом.

Зайдя в кабинет Тристрама, где тот трудился над очередным лекарством, я задержал взгляд на своем отражении – полупрозрачный фантом смотрел на меня с оконного стекла, бледный и осунувшийся, и глаза его…

– Какого цвета мои глаза? – спросил я, подбегая к Тристраму. Пришлось наклониться, чтобы попасть в поле его зрения – уж очень он был увлечен отбором трав. – Какого?

– В смысле? Крас… – Тристрам поднял взгляд и прервался на полуслове. Склонил голову набок, прищурился, огляделся, посмотрел еще раз. – Не красные.

Я резко выдохнул и поджал губы.

– А какие?

– Карие?

– Это вопрос?

Тристрам отодвинул тряпку, на которой раскладывал бережно высушенные стебельки и листочки, и придвинулся ближе. Я поддался инстинкту и отшатнулся.

– Карие, – увереннее сказал он. – С красноватым отливом, но карие.

Это была плохая новость. Иветт снова стала собой после смерти Лорелеи, Маркус заметно постарел, потеряв магию. Неужели и с меня сползет маска? Я ведь не только лицо ею прикрывал, но и все тело. Стал ниже, у́же, поменял цвет волос и голос. Если я вдруг начну превращаться в то, что прежде видел в зеркале, на это впору собирать зрителей – зрелище интереснее, чем в бродячем цирке. Я уже видел надписи над входом в шатер: «Рождение урода. Только сегодня! Вход бесплатный!»

– А лицо?

– Лицо как лицо, – фыркнул Тристрам. – Ты чего прибежал? Думаешь, раз теперь помогать не можешь, то разрешено отвлекать? Теперь…

– Да-да, теперь мое место не в Гептагоне, а среди пахарей и фермеров, и вообще…

– Теперь у меня работы впятеро больше. – Тристрам выпрямился. Я бы сказал, что он выглядел обиженным. – Я не прогоняю тебя. Как и любой чародей, когда-то тут воспитанный, ты имеешь право искать в Ателле убежища и оставаться сколько потребуется, если найдутся свободные комнаты – а ты знаешь, что здесь их полно.

– Во мне от чародея – что в тебе от шлюхи, – усмехнулся я, почему-то совсем не печально, хотя ожидал от себя иного. – Несостоявшийся или разжалованный – есть ли разница?

– У тебя годы опыта в практической магии, у меня – женщин столько, что пальцев одной руки с лихвой хватит. Хочешь помериться?

– Оу, так Зария не первая!

Тристрам состроил недовольное лицо, но определенно не злился на меня за невинную шутку. А если бы и злился, по этому поводу не стоило переживать – его сердце настолько огромно, что вместит и тысячу непослушных детей, пытающихся испортить жизнь всем вокруг, каким когда-то сюда вошел и я.

– Ты будешь отличной главой Ателлы, Трам-Трам, – произнес я нарочито мечтательным тоном. – Точнее, Ателлу как школу лучше закрыть, не думаешь? Я уверен, ты отменишь дикарскую традицию посвящения, а значит, новые чародеи не смогут появляться искусственно – в будущем тебе просто некого будет обучать. Зато список задач Гептагона можно увеличить. Например, ввести способ учета чародеев, проверку…

– Как ты меня назвал? – вдруг опомнился Тристрам. – А ну-ка повтори!

Я выбежал в коридор быстрее, чем он придумал, как меня остановить, и в дверь с той стороны прилетело что-то маленькое и тяжелое. Следует поменьше болтать и побольше думать – слишком часто в меня начали летать попавшиеся под руку предметы.

Но все-таки я очень любил доставать людей. Аж подпрыгивать хотелось от удовольствия.

Следующей жертвой должна была стать Вивиан, но я встретил в коридоре Иветт, и хорошее настроение улетучилось так же быстро, как появилось. Столько вины и стыда было в ее взгляде, что не хотелось ни улыбаться, ни злорадствовать. Раньше я видел в ней благородную даму, не знавшую лишений и страданий, мечтавшую править если не миром, то землями столь огромными, что и представить сложно, а теперь передо мной стоял ребенок – еще один, которого Кьяра использовала в своих целях.

Иветт замерла, увидев меня, и принялась перебирать пальцами подол платья – совсем не подходящего ей, скромного, старого, явно позаимствованного у кого-то из старших студенток. Даже взгляд поднять не решалась. Но заговорить смогла.

– Я должна просить у тебя прощения за деяния отца, – шептала она, – но мои слова не исправят прошлое. Мне жаль.

– И мне. Я отнял у тебя члена семьи.

– Отец заслужил это.

– Ни один ребенок в самом деле не считает смерть родителей справедливым наказанием за их грехи. – Я отчеканил это уверенно и быстро, а затем вспомнил воспоминания Фабиана, в которых не увидел и толики тоски по отцу и деду. – Впрочем, все бывает впервые. Надеюсь, ты сумеешь найти мать?

– Сомневаюсь, что она захочет вспоминать о моем существовании. Я не оправдала ее ожиданий.

– Она так мечтала о короле в своей родословной?

– А получила чародея, – протянула Иветт, все-таки перестав рассматривать пол.

– Выходит, и с ним промах. Да, ты совершенно точно разочарование семьи.

Она улыбнулась, и я облегченно выдохнул. Ее вины в произошедшем было мало, и нести груз ответственности за то, что она не делала, не было нужды. Я бы на ее месте этого не хотел.

– Сможешь ли ты… – Иветт сделала шаг вперед. – Сможешь ли ты просто быть моим мужем? Если ты теперь человек, почему бы…

Я глубоко вздохнул. Сделал несколько шагов навстречу, взял ее за плечи, благо платье любой студентки Ателлы было закрытым и из плотной ткани, ибо Кьяра не прощала пошлости и страсти к богатству.

– Я не дам тебе того, чего ты хочешь.

Иветт приоткрыла рот, но я не позволил возразить. Коснулся губами ее лба, чуть соленого и холодного, заодно проверив, распространяется ли моя терпимость к прикосновениям и на нее. Меня почти затошнило.

– Если переживаешь о нашем браке и богах, они поймут, – заверил я, отступая. – Та церемония – лишь слова. Лейфт милосерден и проницателен. Ты же знаешь Семиглавие.

– «Да получит каждый влюбленный любовь в ответ, ибо в пустой любви нету силы».

Пришлось ограничиться кивком и покинуть Иветт. Казалось, она хочет убежать, чтобы не расплакаться у меня на глазах, и я решил хоть раз побыть с ней учтивым. Прежде я бесцеремонно пользовался своим положением, и хотя ни капли об этом не жалел, ничто не мешало теперь вести