Фабиан вновь стоял около Кьяры, но теперь двумя руками держал ее за плечи и прижимал к стене. С ее губ, растянутых в улыбке, падали алые капли. Закругленный кинжал пролетел чуть левее них, вонзившись в стену, и Фабиан с треском выдрал его из доски, по которой тут же поползли трещины.

– Что делать? – крикнул он, явно обращаясь ко мне.

Но решила ответить Кьяра:

– Сделай то, что велит твое черное сердце. – Речь ее больше походила на клокотание. Говорила она медленно, пытаясь не захлебнуться собственной кровью, и я воспользовался заминкой, чтобы встать на ноги. Кьяра, выглядывая из-за плеча Фабиана, смотрела прямиком мне в глаза. – Убьешь – все останется по-старому. Беды там, где ты.

Я нашел силы подняться и приблизился. Не хотелось кричать, ярость не пылала в груди, и даже на обиду сил не нашлось – во мне зияла огромная дыра. Слабый ветерок, залетавший в дом с площади вместе с запахом горелого мяса, бередил края раны и посвистывал в ее просторах. Пустота. Морщинистое лицо Кьяры не вызывало у меня никаких чувств, и даже жуткая кровавая улыбка не заставляла съежиться от страха. Когда Кьяра плюнула мне в лицо, я лишь поморщился, боясь, что кровь затечет в глаз.

Я хотел, чтобы она мучилась. Представлял, какой она будет жалкой без своей силы, как загнется без могущества и славы, – и сам получил то, чего желал ей. Чувство отвратное. Разочаровывающее. Но почему-то мне совсем не хотелось махнуть на себя рукой. Хотелось жить, и даже куда сильнее прежнего. Жить, чтобы дни перестали быть просто чередой смен дня и ночи. Ценить только то, что имеет свойство заканчиваться, очень по-человечески – я всегда боялся ощутить это на себе.

Судьи решают, кто недостоин свободы, а палачи забирают жизнь у тех, кому уготована смерть. Кьяре не повезло, что в одной комнате с ней оказались двое: родившийся в пору Коддара и носивший бремя рода Краарис.

– Больше нет, – тихо ответил я, опустив веки. – Ведь ты больше не пойдешь за мной по пятам.

Звук, с которым лезвие входит в плоть, ни с чем не спутать. Тело сползло и рухнуло на пол, но я не открывал глаз. Прислушивался. Лелеял последнюю надежду на то, что во мне осталось хоть что-то, за что получится зацепиться. В чем удастся найти искру. Что можно раздуть до полноценного пламени. Но внутри, как и снаружи, была тишина.

Кьяра проиграла не потому, что оказалась слабее меня, Зарии или Тристрама: она хитрее – не зря меня обыграла. Не потому, что Холден – плохой помощник: он бился за нее до последнего. Не потому, что на нашей стороне была виверна: Кьяра вряд ли боялась огня. Но она, долгие годы упрекавшая меня в горделивости, жадности и отсутствии командного духа, напрасно понадеялась, что справится со всем в одиночку. Так уж вышло, что у Семерых на этой арене нашелся другой любимчик.

Фабиану всегда везло – единственный выживший ребенок в семье, первый властитель всех Солианских островов, образец невозможной выдержки. Краарис выстилала его путь кровавыми коврами, чтобы он не сбивался с пути и всегда достигал целей.

И никогда еще богиня смерти, пожалуй, так не старалась сохранить чью-то жизнь.

– Ее следует сжечь, – произнес я после долгого молчания.

Фабиан не ответил. Лишь поднял тело, перед этим еще раз прислушавшись к сердцебиению, и вынес его на улицу, а спустя несколько минут вернулся и схватил меня за плечи.

– Посмотри на меня, – раз за разом упрашивал он.

Я смотрел, но не видел. Лишь спустя время примерные очертания его лица начали обретать четкость и глубину, и я стал замечать каждый крошечный шрам на его коже, мелкие движения глаз, то, как расширяются крылья его носа при вдохе. И все же не видел так, как прежде. Просто не мог. Теперь Фабиан казался жалкой копией того, что я знал прежде, пустой оболочкой, лицом на портрете, которые висят на стенах и каким-то образом всегда следят за тобой.

– Эй, вы!..

Вивиан влетела в дом подобно кинжалу, который прислала на подмогу ранее. Я невольно задумался, с какого расстояния она могла метнуть его, раз только добралась до нас, но бросил попытки просчитать – мысли неохотно плелись с одного конца черепа до другого, без остатка рассеиваясь по пути. Своим хрупким плечом она как-то оттолкнула Фабиана и крепко обняла меня за талию, уткнувшись головой в грудь. Ребра заныли от боли.

– Говорил, это я зря сюда тащусь, а сам… – почти всхлипывала Вивиан.

– Можешь добить меня, если хочешь.

Проворчав что-то неразборчивое, она отстранилась и легонько ударила меня кулаком в грудь.

– Ты и так убогий, куда уж хуже.

Я обхватил ее руками и прижал к себе, склонив голову так, чтобы спрятать лицо в ее кудрях. Под кожей не пробежала орава мурашек, не возникло желания отпрыгнуть и отмыться. Стало тепло – скорее внутри, чем снаружи. Вив почти перестала дышать, верно, испугавшись моего порыва, но во мне что-то затрепетало, и я не хотел лишаться этого чувства так скоро.

– Эй, ты чего?

Она вынырнула из моих объятий и, взяв мое лицо в ладони, пальцем провела по щеке. Я не сразу понял, что случилось, пока не ощутил холодок от размазанной по коже влаги.

– Оу… волосы. У тебя колючие волосы, – придумал я оправдание. – В глаза попали.

Вивиан улыбнулась так широко, что, казалось, я увидел все ее зубы до единого.

– Пойдемте, – позвал Фабиан, застывший в дверях. – Их нужно проводить в последний путь.

Прозвучало грустнее, чем ожидалось. Я и сам не испытывал ни радости, ни облегчения, как будто поступился принципами ради дела, в итоге которого оказался не уверен. Впрочем, все это наверняка было следствием обиды. Но если желаешь получить большее, приходится потерять многое. Я уяснил это однажды и, верно, должен был уяснить снова.

В середине площади нас ждало кострище, в которое Тристрам и Маркус, уже чуть оживившийся, подкидывали доски, явно отломанные от чьего-то дома. Тела лежали неподалеку – ждали своей очереди. Проследив, куда смотрит Тристрам, который без конца взволнованно оглядывался, я обнаружил и Зарию: она сидела с перевязанной раной, прислонившись спиной к колодцу. Возле нее хлопотала Иветт, которая как-то виновато улыбнулась, поймав мой взгляд.

Ниррити я увидел в небе, разгоняющей темные облака, чтобы расчистить путь утреннему свету. Смотря на внушительное животное, я больше не чувствовал связи с ним, не ощущал внутри его мощи. Наоборот, захотелось съежиться и спрятаться, чтобы не