посольства, действовали совсем иные люди. Тайные эмиссары французского министра полиции Савари плели свою паутину.

Только в декабре люди Сперанского сумели негласно перехватить почту французского курьера, направлявшегося в Варшаву. То, что открылось в перлюстрированных письмах, повергло в шок даже императора Александра. Парижские соглядатаи описывали и численность русских полков на западной границе, и детально докладывали о настроениях при дворе. Они знали в точности, кто из великих князей ропщет на Тильзитский договор, каковы истинные долги знатнейших семейств, и с кем ведет тайные беседы вдовствующая государыня Мария Федоровна, люто ненавидящая Наполеона.

Вскрылась целая сеть тайных корреспондентов, опирающаяся на французскую диаспору. Сперанский тогда с горечью заметил, что у каждого знатного русского семейства есть гувернер, компаньонка или метрдотель родом из Франции, и многие из них почитают своим патриотическим долгом отправлять отчеты в Тюильри. Особую же ярость у французов вызвало обнародование нового таможенного тарифа в последний день минувшего года. Указ, ударивший по ввозу предметов роскоши из Франции, заставил торговцев и ювелиров взвыть от негодования. И именно в этой среде недовольных французские шпионы черпали самую верную информацию и находили самых исполнительных помощников.

Мог ли этот юсуповский дворецкий оказаться одним из винтиков в автоматоне Бонапарта? Несомненно. Человек его положения имел идеальный доступ к разговорам знати, к графикам выездов, к бумагам хозяина. А мастер Дюваль, чье французское сердце наверняка обливалось кровью не только от успехов русского ювелира-выскочки, но и от новых пошлин на лионский шелк и парижские украшения? Вполне возможно, что личная месть и поручение из посольства сплелись воедино. Устранение набиравшего силу русского дельца, имеющего вхожесть в высшие сферы, могло быть выгодно тем тайным силам, что готовили империю к потрясению, стремясь ослабить ее изнутри, посеять хаос и лишить двор надежных людей.

И все же, интуиция подсказывала Воронцову, что в данном случае парижский кабинет ни при чем. Французские соглядатаи, как убедился Сперанский, действовали тоньше. Они предпочитали шантаж и воровство. Резня средь бела дня на улицах древней столицы, громкий скандал с разгромленными экипажами — это не про Савари.

— Расклад прескверный. Этот француз-дворецкий давно мозолил мне глаза.

Толстой устало потер лицо.

— Думаете, его использовали вслепую?

— Я уверен в другом, — отчеканил Воронцов. — Кто-то придержал гонца и шепнул измененное время.

В кабинете больше никто не спорил, осознавая мерзость и эффективность этого механизма.

— Получается, Григория сдали еще у крыльца, — констатировал граф.

— Верно, — подтвердил Воронцов.

Полуночный Петербург сохранял видимость покоя. В окнах особняков продолжали тлеть огни.

Разбор архангельских депеш и усадебного саботажа привел к выводу о том, что Григорий на несколько часов лишился невидимого щита. Воронцов мог бы и дальше бесконечно препарировать хронологию предательства юсуповской дворни. Однако реальность диктовала иные правила, сам ювелир оставался в Москве, его местонахождение было неизвестно, а значит, приоритетом становилась организация нового контура защиты.

Оторвав взгляд от донесений, Алексей Кириллович скомандовал:

— Пишите.

Письмоводитель коршуном навис над листом.

— Срочная депеша. Поднять людей и перевернуть город вверх дном. Искать Григория Пантелеевича. Шерстить богадельни, почтовые дворы, ямские станции и питейные заведения. Обнаружив — аккуратно взять под крыло, обеспечив защиту.

Перо яростно заскрипело по бумаге, фиксируя приказ.

— Дальше, — продолжил Воронцов. — Передайте нашему прикормленному чиновнику: исключить розыск, не допустить облав по трактирам. Наша цель — обеспечить безопасность ювелира в тишине.

Толстой одобрительно подобрался.

— Здравая мысль. Нужен розыск по горячим следам. Раз он дотащил Ивана до лекаря, значит, следом начнет искать крышу над головой и верных людей.

Раскидав оперативные задачи, Алексей Кириллович наконец повернулся к двум неприметным фигурам, которые успели вернуться с новыми сведениями. Первый досконально знал изнанку столичного ремесленного мира. Второй специализировался на теневых посредниках — той мутной породе стервятников, что сводит заказчиков преступлений с исполнителями.

Сухопарый осведомитель по ремесленникам прочистил горло.

— Московская картина пока напоминает лоскутное одеяло, Алексей Кириллович. Нападавшие выбиваются из вида уличной шпаны. Работали в глухой тишине, кошельками не интересовались. Целенаправленно крушили экипаж, пытаясь достать Григория Пантелеевича. Одного из отходящих бойцов опознали складские артельщики. Мутный тип, крутится возле мастеровых. Завсегдатай грязных подрядов, где перемешаны люмпены, подмастерья и скупщики краденого. В московской теневой среде проскользнули упоминания некоего «француза» или «мастера».

Толстой вскинул голову.

— Дворецкий?

— Граф, давайте обойдемся без преждевременных ярлыков, — осадил его Воронцов.

— Алексей Кириллович, надо спасать Гришу с Ваней.

— И все же, — непреклонно продолжил Воронцов, игнорируя графа, — излагайте дальше.

Осведомитель обозначил легкий поклон:

— Мои люди проследили и выяснили, что этот мастер — ювелир. Дювалб.

Воронцов с Толстым переглянулись.

— Мотив? — спросил Воронцов.

— Застарелая ненависть, — отозвался агент. — Дело француза дряхлеет. Внешне проблем нет, однако жирные клиенты утекают к «Саламандре». Столичной публике разонравилась классическая школа, им подавай эпатаж, смелые решения и скандальный флер. Григорий Пантелеевич в моде.

Чуть помедлив, осведомитель заявил:

— Дюваль — талантливый ювелир, Алексей Кириллович. Именно поэтому его желчь опасна. Бездарь обычно ограничивается площадной бранью. Свергнутый мэтр воспринимает перехват заказов и славы личным оскорблением.

— Ваши выводы или его речи?

— Мои. Оригинал звучал забористее. Особенно после фиаско с Коленкуром. Говорят, француз на несколько суток заперся в кабинете, опустошая винный погреб.

— Коленкур-то здесь каким боком? — нахмурился Толстой.

В разговор вклинился специалист по теневому сектору:

— Федор Иванович, Дюваль рассчитывал с помощью посла создать колоссальный капитал и восстановить статус-кво. Он грезил возвращением моды на французские заказы. Коленкур не поддержал, по нашим сведеням. Мастер жаждал признания своего безоговорочного превосходства, получив взамен подачку.

Толстой хмыкнул.

— Выходит, спесь сбили свои же?

— Именно, — подтвердил посредник. — Добавьте к этому уход дворян под вывеску «Саламандры». Двойной удар.

Воронцов задумчиво барабанил пальцами по донесениям. Эмоциональный фон подозреваемого прояснился, оставалось привязать обиду к найму убийц.

— Как это вообще могло проиойти? Как солидный ювелир дотянулся до московских головорезов?

Теневик ответил без запинки:

— Лично марать манжеты в притонах он бы побрезговал. Однако в его распоряжении разветвленная сеть французской диаспоры и ремесленного дна. Артельщики, перевозчики, скупщики лома. При наличии тугого кошелька организовать карательную акцию через цепочку посредников проще простого.

Сцепив пальцы, Алексей Кириллович задал контрольный вопрос:

— Кому смерть Григория Пантелеевича принесет максимальную выгоду на столичном рынке?

— Только Дювалю, — отрезал осведомитель. — Устранение соперника вернет ему даже не потерянные барыши, а растоптанное чувство собственного величия. Для таких снобов амбиции…

Толстой угрожающе навис над столом, опершись на кулаки.

—