я вдруг осознал, как ничтожны стали все эти интриги.

— Держись, брат, — едва слышно выдохнул я.

Выпрямившись, я направился к выходу. Требовалось срочно поднять на уши весь город: найти курьера, лошадей, перевернуть Москву вверх дном, но вытащить шотландца сюда.

Однако на втором шаге мой путь преградил мундир.

Дверной проем заслонил полицейский надзиратель. Или как он там называется в этом веке? Гладкое и невыразительное лицо источало скуку.

Чиновник вежливым жестом приподнял шапку.

— Ваше благородие, извольте задержаться.

— С дороги, — бросил я. — У меня человек при смерти.

— Прекрасно вижу-с, — невозмутимо парировал он. — Оттого и прошу дать показания.

— Позже.

— Никак нет-с.

Он даже не изменил интонации, просто перекрыл выход плечом, давая понять, что вежливая часть беседы окончена.

— На нас совершено нападение. Моего человека ранили. Мне срочно нужен курьер.

— Вполне понимаю-с. Однако пролита кровь, и без ваших показаний я не имею права вас отпустить.

Бросив взгляд через плечо, я посмотрел на Ивана. Парень угасал, нуждаясь в немедленной помощи хирурга.

Глава 21

Загородив проем, служивый встал каменным изваянием. Такие люди самые неудобные, вежливые, исправные, упертые.

— Ваше благородие, — повторил он, — Надобно ваше показание-с.

Первым порывом было отшвырнуть его с дороги безо всяких тонкостей. Мой человек истекал кровью, пока этот канцелярский болван тянул время.

Однако одного взгляда на его физиономию хватило с избытком, силовой вариант обречен. Передо мной стоял человек-должность. Следовательно, бить предстояло по его положению в сравнении с моим титулом.

Выпрямившись, я нацепил на лицо маску презрения, которую никогда еще не использовал. Внутри все колотилось от бешенства, пальцы сами сжимались на трости, до одури желая схватить этого умника за ворот и ткнуть носом в умирающего Ивана. Вот тогда бы до него дошел истинный смысл слова «надобно».

— Вы, кажется, не вполне понимаете, что творите.

Едва заметное моргание с его стороны.

— Ваше благородие, я исполняю службу.

— Вздор. Вы мешаете спасать того, кто принял удар вместо меня. Более того, вы препятствуете дворянину, пережившему покушение в самом сердце Москвы. Желаете, чтобы я повторил это вашему начальству?

Плечи бюрократа напряглись.

— Показание-с требуется сейчас.

— Кому требуется? — чеканя слова, переспросил я. — Вам? Или, быть может, правосудию?

Он набрал в грудь воздуха, но я перебил его на полуслове:

— Слушайте внимательно. Вернувшись, я предоставлю нужные вам показания. Причем тогда, когда сочту нужным. В случае гибели моего человека из-за украденных вами минут, клянусь, эта смерть ляжет тяжким бременем исключительно на вас.

Мой безэмоциональный тон сработал.

Полицейский буравил меня взглядом. Перед глазами стоял Иван, кровь между пальцев, восковая кожа на койке и пропитавшийся багровым бинт. Рядом же торчал этот крючкотвор, рассуждающий о порядке. Мне так хотелось взять этот самый «порядок» и скрутить ему шею.

— Ваше благородие, — осторожнее начал он, — пролита кровь. Отпустить вас вот так просто не имею права.

— Равно как и я не вправе бросить истекающего кровью спасителя, — отрезал я. — Оцените приоритеты.

Шагнув вплотную к служаке, я еле сдерживаясь, процедил:

— Вы ведь человек разумный. Представьте, какими красками заиграет ваш доклад, если из-за вашей излишней ретивости скончается раненый при нападении на барона, известного в столице ювелира, кстати, Поставщика Двора. Начальство будет радо?

— Нет, — выдохнул он.

— Тогда прочь с дороги.

Крепкий орешек.

— Мне, в отличие от вашего брата, позволительно не торопиться с кляузами. Уяснили?

Противная ситуация, аж самому тошно и при этом совершенно вразрез с моими правилами. И абсолютно плевать, Ваня важнее.

Служака подался назад.

— Дожидаюсь вашего возвращения, — процедил он.

— Ждите.

Оставив его позади, я вышел на мороз. Тяжелая шуба взмокла от пота, а на руках до самых запястий темнела кровь, поди теперь разбери, где моя, а где чужая. Глотая ледяной воздух, я твердил про себя единственное уцелевшее слово: быстро.

Требовалась почтовая станция и ямщик, готовый загнать лошадей до Твери и обратно.

У ворот отирались двое: извозчичий мальчишка и мужик с охапкой дров. Ткнув окровавленной тростью в сторону пацана, я поинтересовался:

— Где почтовая?

Окинув оторопелым взглядом мою перепачканную шубу и перекошенное лицо, малец решил не перечить.

— За углом, ваше благородие! Дальше к переезду и налево.

— Беги вперед. Укажешь дорогу — дам рубль.

Сорвавшись с места ураганом, провожатый помчался вперед. Я устремился следом.

Станция воняла конским потом. За стойкой клевал носом конторщик, сообразивший по моему виду, что впереди маячит либо щедрый куш, либо скандал.

— Подавай ямщика. До Твери. Сию минуту.

Брови служителя поползли вверх:

— Глухая ночь на дворе…

— И?

— Скотину жаль гнать.

Выхватив пачку ассигнаций, я швырнул их на затертый стол. Заодно и мальчишке рубль перепал.

— Ямщика!

Споры сразу прекратились. Ничто так благотворно не влияет на здравый смысл, как хруст казначейских билетов.

Под истошные крики конторщика, призывающего дворню, я выудил бумагу. Опустившись на жесткую лавку, я набросал послание доктору Беверлею. Рублеными фразами:

«Иван при смерти. Москва. Выезжайте немедленно, гнать без остановок, меняя лошадей на каждой станции. Счет на часы. Бросайте все. Григорий».

Пробежавшись глазами по строкам, я узнал адрес местной «больницы» и указал адрес.

Годится. Возникший словно из-под земли жилистый ямщик принадлежал к той породе людей, что не задают вопросы при виде денег.

Всучив ему сложенный лист, я отчеканил:

— Лично доктору Беверлею в руки. Спит — поднимай. Ужинает — тащи из-за стола. Начнет противиться, передай: гнать так, словно за ним черти гонятся.

Мужик молча сгреб послание. Сверху легла еще одна увесистая стопка купюр — гарантия того, что у гонца не возникнет соблазна заскочить в кабак погреться. Увидев адрес Беверлея, который я указал, он удивленно уставился на меня. Что поделать, он в имении Екатерины Романовой.

— Загоняй коней, не щади себя, на станциях сразу требуй свежих. Поспеешь вовремя — осыплю золотом.

Ямщик прочитал на моем лице нечто такое, от чего у него, видимо, мороз пошел по коже, он махнул гривой:

— Исполню, ваше благородие.

Выйдя во двор, я провожал взглядом растворяющиеся во тьме сани. Качнулся фонарь, взвизгнули по насту полозья, тройка рванула с места, оставив после себя облако пара.

Стрела выпущена, Беверлей скоро окажется в пути, а мой лимит действий на этом исчерпан. Ожидание для человека на грани — изощреннейшая из пыток.