Бритый наголо череп, впалые щёки на узком лице… И эти глаза – спокойные, уставшие, видевшие слишком много. Память выхватила образ: полутьму заброшенной автомобильной свалки на окраине Олиналы, чемодан с деньгами, молчаливого водителя Альберта, который часто возил и Рамона…

«Пако», — вспомнила я. Разве такое может быть?!

— Пако, это ты что ли?

— Собственной персоной, — ухмыльнулся он.

— Как тебя занесло в такую даль?! — удивилась я.

— Когда пришло время, мы все пошли за Альбертом. Ты же знаешь, как это бывает… Как там поживает родная Олинала?

— Последний раз я была там пару месяцев назад. Всё увядало, но ещё жило. А сейчас – уж и не знаю, что предположить.

Наэлектризованная обстановка мгновенно разрядилась. Бойцы нашей группы уже стояли, опустив оружие, а из-за деревьев появлялись люди – не меньше полутора десятков. Они о чём-то негромко переговаривались и с любопытством разглядывали компанию великанов, в которой я, словно прибившийся ребёнок, была ниже всех ростом.

— А как поживает наш общий друг? — спросила я наконец.

— Как самый разыскиваемый преступник Сектора, — пожал плечами Пако. — Если у тебя есть желание, можешь сама у него всё узнать.

— Ты отведешь нас к нему?

— Не всех, — отрезал Пако. — Кто из вас главный?

— Я. — Оникс сделал шаг вперёд. — Представляться не буду. Надеюсь, понятно, почему.

— Сеньор «представляться не буду» и Фурия – сдаёте оружие и идёте со мной, — распорядился он, кивнув майору. — Остальные побудут вон с тем парнем, его зовут Лукас. И приготовьтесь к осмотру на наличие укусов. Это касается всех. Нам лишние сюрпризы ни к чему…

* * *

Облупленная стальная дверь, врезанная в торчащий из-под земли заросший кустарником холмик – вот и всё, что выдавало резиденцию одного из самых влиятельных людей на Пиросе, оперативный центр повстанцев и место, куда сходилась паучья сеть Альберта Отеро, растянутая по всей Соноре, а кое-где даже за её пределы.

Метрах в трёхстах отсюда в хорошо замаскированной землянке всех нас подвергли полному осмотру, предварительно раздев донага. К счастью, среди персонала нашлась женщина-медик, которой и поручили работу со мной и Молнией, да ещё и выделили для этого отдельный занавешенный закуток.

С нашими напарниками-спецназовцами, судя по их каменным лицам, обращались как со скотом – быстро, грубо, без лишних слов. Теперь, заново облачившись в броню, они пытались вернуть себе утраченное достоинство, но тень унижения ещё витала в их глазах…

Дверка скрипнула, пропустила через себя трёх человек в тёмный коридор и захлопнулась, отсекая тёплый поток косых вечерних лучей. Колодец с уходящей вниз спиральной лестницей казался бездонным, но вскоре мы очутились в узком коридоре. Освещение тускло мерцало, где-то мерно гудел генератор.

Оникс, могучий, как медведь, с трудом пробирался по лабиринту, пригибаясь под низкими плафонами. Его экзоскелет скрежетал по стенам, обдирая штукатурку, а каждый его шаг отдавался гулким эхом в тесном пространстве.

Проход упёрся в хорошо укреплённый контрольный пункт. Два тяжёлых пулемёта смотрели прямо в проём гермодвери, не оставляя шансов незваным гостям на проникновение в штаб сопротивления, в его мозг.

Отдав Пако честь, караульные пропустили нас дальше, в ещё один коридор.

Было много людей, но суета здесь царила какая-то вялая, и напоминала утомлённо гудящий пчелиный улей, окуренный дымом. Чувствовалась всеобщая усталость. Люди в форме, сросшись проводами с многочисленной аппаратурой, делали свою работу просто потому, что её нужно было делать. Мрачные и сосредоточенные, они жили в мире шифров и координат. Будто не люди, а нервные узлы организма, работающего на последнем дыхании, они отрывисто передавали сообщения, принимали донесения, отдавали приказы и интересовались ситуацией, делая пометки на бумаге и на экранах мониторов.

Поворот коридора, новый блокпост и пара часовых с оружием наготове, перекрёсток – и мы чуть ли не лицом к лицу столкнулись со стариком. Сжавшись в сгорбленный комок, он нёс заполненный водой электрический чайник, из носика которого поднимался пар. Старик почти прижимал к себе горячую ёмкость, будто самую большую в мире драгоценность. Похоже, здесь, за семью замками жили люди, скрытые ещё глубже, чем узел управления.

Открытая гермодверь слева, а за ней – дюжина белых глаз, глядящих на меня из полутьмы, едва отступающей под тусклым светом пары газовых ламп. Испуганные и напряжённые, эти глаза источали молчаливую надежду. Женщины и дети, кто как, лежали и сидели на раскладушках, на деревянных ящиках, накрытых мешковиной. Слышалась чья-то негромкая беседа и почти неслышный говор грудного младенца. Казалось, даже грудничок понимал, что происходит в его мире – и не плакал.

Последняя пара часовых в конце коридора расступилась, массивная гермодверь со скрипом распахнулась, и мы очутились в центре бункера. Растянутая во всю стену карта региона была усыпана метками, а под ней расположился грубый железный стол фактического руководителя Соноры Альберта Отеро.

Сам партийный лидер и глава ассоциации профсоюзов, совершенно седой и одетый в ничем не примечательный камуфляжный масккостюм – точно такой же, как у бойцов сопротивления, – стоял возле карты, заложив руки за спину, и задумчиво разглядывал правую её часть, где толстая, лениво вьющаяся полоска магистрали упиралась в серое пятно космодрома. Помещение было буквально пропитано запахом застарелого табачного дыма вперемешку с едва уловимым, но стойким духом пота и сырости. Запах длительной осады.

— Генерал-губернатор Отеро, посетители доставлены, — отчеканил Пако, вытянувшись по струнке.

— Спасибо, полковник. Можете быть свободны. — Альберт Отеро наконец обернулся и посмотрел на нас – холодно, сухо, совершенно без эмоций, будто видит нас ежедневно.

Я искала в этом измождённом лице черты того, старого Альберта Отеро – харизматичного и надменного крёстного отца. Лидера, чьи речи зажигали толпы. Но передо мной был старик. Кожа землисто-серого оттенка, натянутая на острых скулах; глубокие морщины, словно трещины на высохшей глине. Он напоминал не человека, а рельефную карту своей собственной осады – каждый провал, каждая рытвина обозначала день в этом подземном аду. Или, может, злую оптическую шутку играло тусклое освещение его убежища?

— И снова ты. — Он посмотрел на меня, как на симптом затяжной болезни. — Даже здесь, на краю света, ты находишь меня. Мало того – ты снова таскаешь ко мне своих друзей-приятелей…

— Я тоже рада тебя видеть, Альберт, — ответила я, стараясь игнорировать его пренебрежение. — Мы пришли поговорить с тобой.

— Давай называть вещи своими именами. — Губы его искривились в подобии