Из-за тебя мне этот Морн рожу начистил при всей Академии! А ты потом даже не подошла спросить, живой ли я! Так что хорош, не сработает больше!

— Дима, ну у тебя же друзья в ватаге Кривого, ты сам рассказывал, что тебя тут все знают, что ты можешь…

— Могу что⁈ Пойти к Кривому и попросить, чтобы он пошёл разбираться с Туровым из-за какой-то бабы? Ты вообще слышишь, что говоришь?

На несколько секунд повисла напряженная пауза.

— Дима, мне страшно… Мне правда очень страшно, и ты единственный, кто…

— Единственный? — Коль хрипло рассмеялся, и в этом смехе было больше горечи, чем злости. — Вчера я был «тупой бычара, от которого никакого толку», это ты так подружкам говорила, думаешь, мне не передали? А сегодня я вдруг «единственный»? Нет уж, Злата. Хватит. Ты сама заварила эту кашу, когда натравила меня на Морна, сама и расхлёбывай. А меня больше не впутывай в свои интриги.

Злата в ответ даже не стала выдерживать паузу, и голос её изменился так резко, будто кто-то переключил тумблер: ни бархата, ни мольбы, только голая злость человека, у которого отобрали последний рычаг.

— Ты… ты вообще мужик или нет⁈ Тут твою девушку убить хотят, а ты стоишь и нюни распускаешь!

— Мою девушку? — переспросил Коль, и в его голосе послышалось что-то новое, тихое и усталое. — Какую девушку, Злата? Ту, которая полгода водила меня на поводке и кидала кость, когда ей что-то от меня было нужно? Нет. С меня хватит.

За дверью повисла тишина, тяжёлая, из тех, что бывают после того, как кто-то наконец произнёс вслух то, что копилось месяцами.

Надо признать, Коль меня удивил. Выслушал весь её арсенал, от «Димочки» до «ты не мужик», и не купился ни на одну из этих уловок. Для человека, которого я считал простым быком при рыжей манипуляторше, это было несколько… неожиданно. Я даже зауважал его. Немного, конечно, но зауважал.

Хотя нельзя отметать и того варианта, что это не Коль поумнел, а просто инстинкт самосохранения наконец-то пересилил желание залезть рыжей красавице под юбку.

Ладно, хватит подслушивать. Время тикало, а мне ещё нужно было как-то убедить Злату пойти со мной добровольно, и чем дольше я стоял в коридоре, тем меньше у меня оставалось минут на всё остальное.

Я толкнул дверь и вошёл без стука.

Коль стоял посреди комнаты, нависая над Златой, которая сидела на кровати, подтянув колени к груди. При звуке двери он развернулся всем корпусом, и на его лице начало формироваться выражение, которое обычно предшествовало фразе «а ну свали отсюда», но добралось оно только до буквы «а».

Потому что он увидел, кто вошёл.

Тело среагировало раньше головы. Левое плечо непроизвольно дёрнулось назад, корпус чуть качнулся, вес сместился на заднюю ногу. Мышечная память услужливо подсказала ему, чем закончилась их последняя встреча с моими кулаками: песком на зубах, звоном в ушах и абсолютной невозможностью подняться на ноги, пока пять тысяч зрителей хохотали на трибунах.

Дар рисовал над его головой знакомую мешанину: ярость, само собой, она у Коля была как фоновое излучение, всегда на двадцати-тридцати процентах, даже когда он спал. Страх, не передо мной конкретно, а перед ситуацией, в которой он чувствовал себя бессильным и не знал, как это исправить.

— Дмитрий, — сказал я спокойно. — Выйди.

Всего два слова, без угрозы и без нажима, но после произошедшего на арене между нами установилась та простая иерархия, которую Коль понимал лучше всего.

— Простите… господин Морн, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, протиснулся мимо меня в дверном проёме, задев плечом косяк, и зашагал по коридору, не оглядываясь. Я проводил его взглядом, пока бритый затылок не скрылся за поворотом.

Этот парень был сложнее, чем казался. Тупой бычара, привыкший решать всё кулаками, не стоял бы у чужой двери в шесть утра, споря с девушкой, которая полгода вертела им как хотела, и не ушёл бы, выслушав всё и не поддавшись ни на одну из её уловок. Где-то под слоями бравады и необработанной агрессии сидел человек, способный на что-то большее. Но сейчас мне было не до раскопок чужого потенциала.

Я закрыл дверь и повернулся к Злате.

Она стояла посреди комнаты в тонкой ночной рубашке, которая при утреннем свете из окна не скрывала практически ничего. Медные волосы распущены, падали на плечи, а под полупрозрачной тканью угадывались высокая грудь, узкая талия и плавный изгиб бёдер, от которого рубашка натягивалась так, что глаз невольно скользил вниз, к длинным голым ногам.

Фигура у рыжей была роскошная, этого не отнять, и она об этом прекрасно знала, потому что встала именно так, чтобы свет из окна очерчивал силуэт. Да ещё и взгляд из-под ресниц направила с тем расчётливым полуприщуром, в котором читалось одновременно «я беззащитна» и «я вся твоя», хотя на практике ни то, ни другое не было правдой.

Учитывая, что совсем недавно в этой комнате стоял Коль, рубашка вполне могла быть частью представления, подготовленного задолго до моего появления. Не сработало на одном, попробуем на другом.

— Артём, — начала она, и голос сделался мягким, бархатистым и с лёгкой хрипотцой. — Я так рада, что ты пришёл… Знаешь, я всю ночь не спала, думала о тебе… О том, что ты единственный, кто не отвернулся вчера. Среди всех этих людей, только ты…

Она сделала шаг ко мне, и рубашка скользнула по плечу, обнажая ключицу и полоску бледной кожи, по которой разливался утренний свет. Я почти восхитился мастерством, с которым она превращала собственное тело в оружие.

Вот только дар показывал совсем другую историю. Внешне перед мной стояла уверенная хищница, разыгрывающая томную доступность, а внутри: страх — восемьдесят процентов, и цифра эта пульсировала на грани паники, отчаяние — двенадцать, надежда — жалкие три, а остальное было голым автопилотом, который включался сам, потому что ничего другого в арсенале просто не было.

Злата не соблазняла меня. Она хваталась за единственное, что умела делать, потому что всё остальное уже не работало. Коль ушёл, подружки попрятались, а метка смерти никуда не делась, и единственное, что ей оставалось, это встать в свет из окна, скинуть рубашку с плеча и надеяться, что хоть на кого-то это ещё подействует.

Я огляделся. На спинке стула у стены висел тёплый халат с потёртыми рукавами и пуговицей, пришитой нитками другого цвета. Я снял его и бросил Злате.

— Оденься.