Я задержалась подле него еще немного, сама не заметив, когда сорвалась дальше.

Степь тянула к себе. И раньше у меня складывалось ощущение, что она живая. Сейчас же, купаясь в ней словно в воде, я действительно чувствовала ритм: ее, неба и самой жизни… Все это еще сильнее стирало связь со временем.

Засмотревшись, я увлеклась. Это осознание пришло не сразу, а как бывает во сне, когда вдруг подмечаешь, что спишь и начинаешь вязнуть.

Пространство растянулось, сарай остался где-то позади, потеряв форму. Меня вынесло очень и очень далеко, и если бы в этот миг руку не прострелила боль – кто-то сильно сжимал мои пальцы (я уже и забыла, кто именно), – я бы так и шла дальше.

От такого вмешательства захотелось снова выругаться. Но я повернула обратно – всем существом потянулась назад. Мир, вопреки огромному расстоянию до поселения, сложился мгновенно.

Передо мной вновь было полутемное помещение юрты.

Я стояла рядом с Гульнарой. И то, что мне открылось, вызвало фантомный приступ ужаса.

Лицо девочки засыпало землей. Не образно: оно действительно было погребено под землей – настоящей, сырой и тяжелой. Темная масса облепила ей щеки, губы, веки, забилась в ноздри. И Гуля… она не дышала.

Здесь, в этом сером мире, она не дышала уже давно, задыхаясь от свалившегося на нее дара.

Подавив страх, я рухнула на колени и, не думая, начала счищать землю руками. Смахивать, отрывать, выгребать, царапая пальцы, чувствуя и не чувствуя боли.

Земля сыпалась вокруг нас, противно липла к коже, но я не останавливалась. Не прекратила даже тогда, когда поняла, что эта земля впитывается в меня саму, исчезает.

— Дыши же… – шептала я, не слыша собственного голоса.

Неожиданно Гуля всхлипнула так, как плачут младенцы. Это стало последней каплей: больше вынести я не смогла.

Меня накрыло.

От ужаса. От облегчения. От осознания того, что я только что видела. И от понимания, что это было не видение. Мой мозг не выдержал, и все оборвалось темнотой.

Но в себя я пришла быстро: меня аккуратно били по щекам.

— Айше!

— Что? – язык ворочался с трудом, во рту было сухо, и веки разлепились как после затяжного конъюнктивита. – Пить хочу.

Надо мной склонялся Темир.

— Айше… благо Всевышнего… – проигнорировав мою просьбу, он притянул к себе, крепко обняв.

— Я пить хочу, – пробурчала я, не сразу поняв причину его облегчения. – Да ты чего? Меня же не было малость.

Пока я говорила, успела оглядеться. Света по-прежнему не хватало, но интерьер сменился: меня зачем-то перенесли в другую юрту без Умай и Гульнары.

— Где Гуля? И что с ней? Очнулась?

— Да. Живая.

— А Умай?

— Да, – повторил Темир, отпустив и почти сразу протянув мне желаемое – черпак с водой. – Пей.

Ему пришлось меня поить, но на воду я набросилась жадно. Слабость была такой, будто из тела вычерпали силы до дна. Я не представляла, откуда она взялась, ведь и правда задержаласьтамнемного.

— Тебя не было два дня, – тихо заметил Темир.

— Два?!

Вот и увлеклась… Хорошо еще, что вообще очнулась.

— Посмотри на меня, – потребовала я, но Темир лишь кивнул, снова ограничившись коротким «да».

Я и сама уже чувствовала то, что он видел: не по усталости, нет. Где-то глубоко внутри нарастало давление – непривычный острый нерв, пульсирующий в висках.

Зеркало мне не понадобилось, и желания рассматривать эти перемены – тоже.

Как бы дико это ни звучало, мои глаза вернулись на законное место. Я просто знала: они стали прежними.

Глава 40

Я чувствовала себя опустошенной. Слабость не отступила: путешествие за черту действительно выжало меня до предела, так что в будущем придется аккуратнее «увлекаться». Этотаммне было легко и беззаботно,тутже организм требовал компенсации.

Но до того, как опять провалиться в сон (желательно без каких-либо сновидений), я должна была убедиться, что не зря старалась.

— Приведи ее, Темир...

Уже через несколько минут Гульнара влетела в юрту: с растрепанными косами и припухшими веками, но стоило ей увидеть меня, как ее лицо осветилось такой детской и незамутненной радостью, что я сама начала улыбаться.

— Айше! – девчонка буквально обрушилась сверху, вешаясь мне на шею.

Я обняла ее в ответ: она была теплой, живой, хоть и уставшей. И, судя по тому, как мгновение спустя деловито принялась поправлять мое одеяло, полностью прозревшей.

Следом за ней в юрту вошла и Умай.

А вот бывшая караванщица выглядела паршиво: кожа бледная, под глазами залегли глубокие тени, губы посохли. Похоже, эти двое суток именно она львиную часть времени не отходила от меня.

— Благодарю, Умай, – я улыбнулась и ей.

А потом, отстранив Гулю и удерживая за плечи, внимательно изучила девчонку. Теперь, когда дар вернулся, я видела ее иначе: не через призму диагнозов,