«Цель поражена. Переходим к следующему вектору». В этой сдержанности было больше триумфа, чем в любом крике. Я на секунду улыбнулся — едва заметно, уголком губ, — и тут же стёр эту улыбку, потому что здесь не было места эмоциям.

Некоторые истребители несли в себе пространственные кольца с абордажными командами. Иногда такой маленький юркий кораблик прорывался и таранил линкор, пробивая слабый участок брони. Оказавшись внутри, в нужный момент кольцо выбрасывалось, и из него, словно из разжатого кулака, вырывались бойцы. Космическая нежить пехота — орки, гномы, эльфы, люди — в самой разной броне: от тяжёлых силовых лат до лёгких скафандров с усиленной защитой. У кого‑то в руках был обычный топор или меч — не из ностальгии, а потому что в тесном пространстве корабля, в коридорах, где не развернуться, холодное оружие становилось смертоносным.

Они шли в атаку на абордаж — нестройной волной, но с железной решимостью. Я видел на экране, как отряд орков ворвался в шлюзовой отсек, круша всё на своём пути, — и знал, что там уже не будет пощады. Их тяжёлые ботинки грохотали по палубе, а топоры высекали искры из переборок, и даже камеры дрожали от этого грохота, будто сами боялись того, что снимали. На одном из экранов мелькнуло лицо командира вражеского отряда — его глаза горели тем самым фанатичным огнём, который появляется, когда человек перестаёт бояться смерти и начинает её презирать. Но против нежити им это не поможет, скоро он снова встанет в строй и будет вернм солдатом.

Враги были в ужасе — они не понимали, что происходит. Откуда берутся эти странные корабли, эти непонятные истребители, эти бойцы, которые не боятся смерти? Их военная наука ломалась на глазах: они привыкли к чётким построениям, к предсказуемым манёврам, к логике боя, где каждый шаг имеет смысл. А мы не следовали логике — мы создавали хаос, и хаос стал нашим оружием. Их командиры пытались отдать приказы, но каналы связи захлёбывались от помех, от криков, от паники.

Захватив вражеские корабли — убив и подняв свежую нежить, мы смогли подключить к их сети, чтобы подсматривать и подслушивать. Вся информация тут отправилась на флагман адмира — они смогут распорядится ей как полагается. В эфире то и дело мелькали обрывки фраз: «Не вижу вектора!», «Щиты падают!», «Кто ведёт огонь⁈» — и эти слова звучали как стоны раненого зверя. Один из сигналов был настолько искажён помехами, что я разобрал только отдельные слова: «…не могу… потеря…», и на секунду мне даже стало почти жаль тех, кто сейчас метался по своим рубкам, не понимая, что происходит. Но жалость тут же растворилась в холодном расчёте — на войне нет места сантиментам.

Последней соломинкой, что переломила спину верблюда, оказался «Ковчег». Корабль под командоваем генерала Шестой наконец‑то прибыл — и это было не просто подкрепление, а явление стихии. Архимаги, которые модернизировали его, не зря ели свой хлеб: они превратили «Ковчег» в живое пламя — в огненное солнце, способное сжечь всё на своём пути. Его реакторы работали на такой мощности, что даже на расстоянии в несколько тысяч километров датчики «Волка» фиксировали аномальное тепловое излучение, а экраны временами покрывались рябью, будто не могли справиться с этим напором энергии. На панели управления рядом со мной мигал красный индикатор — система предупреждала о возможном перегреве сенсоров из-за близости «Ковчега», и я на мгновение задумался, не отключить ли лишние модули, чтобы сохранить оборудование. Но тут же отбросил эту мысль — сейчас важнее было видеть всё до последней искры.

Он промчался сквозь армаду вражеских кораблей, не снижая скорости, не уклоняясь — просто прожигая себе путь, как комета, оставляющая за собой шлейф из пепла и огня. Огромный космический фаербол, пылающий ярче любой звезды, он не стрелял — он сам был оружием. Его корпус светился так, что на экранах появлялись помехи, а сенсоры на мгновение слепли. Он не обходил препятствия — он уничтожал их, превращая вражеские корабли в раскалённые обломки, которые тут же рассыпались на части. Я видел, как один из вражеских крейсеров попытался уйти с траектории, но не успел — «Ковчег» прошёл сквозь него, как раскалённый нож сквозь лёд, оставив после себя только вихрь искр и облако перегретого газа. На тактической панели метка крейсера мигнула и погасла, и в этот момент я почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от жалости, а от осознания, насколько сокрушительной может быть чистая сила. Шестая и ее бойцы как всегда вовремя…

И враг дрогнул. Сначала по их сетям пошли тревожные сигналы, потом отдельные капитаны начали запрашивать разрешение на отход. А вскоре прозвучало то, что мы так долго ждали:

— Мы сдаёмся, — объявили они, и в этом голосе слышалось не облегчение, а опустошение. — Глушим двигатели. Ждём досмотровую команду.

На мостике «Волка» никто не кричал от радости, не обнимался, не ликовал. Мы просто выдохнули — тяжело, с облегчением, смешанным с усталостью. Несколько суток боя даже для магов и нежити были слишком тяжелыми. Палуба под ногами всё ещё вибрировала, экраны мерцали, а в воздухе пахло озоном и горелой изоляцией. Техник у пульта тихо выругался, когда один из дисплеев окончательно погас, и тут же переключился на резервный канал — буднично, как будто ничего особенного не произошло. Рядом с ним оператор медленно снял гарнитуру и провёл ладонью по лицу, стирая пот и усталость, и только в этом движении было видно, как сильно он напряжён. На его виске всё ещё пульсировала тонкая жилка — она не успокаивалась даже сейчас, когда бой был окончен, будто тело ещё не поверило, что опасность миновала.

Бой был окончен. На этот раз — нашей победой. И мы заслужили эту тишину — пусть даже она продлится недолго. Где‑то в глубине корабля тихо щёлкнули реле, сбрасывая избыточное напряжение, и этот сухой звук прозвучал как финальный аккорд, подводящий черту под этой битвой. Мы победили. Но я знал: впереди нас ждёт ещё не один такой бой. И к следующему мы будем готовы. Вражеская империя потеряла свой огромный флот, но ее силы не до конца исчерпаны. Будет необходимо потратить силы и время для ее усмирения…

Глава 25

Новая эра

После сдачи вражеского флота. Меня С Шестой затребовали в штаб, чтобы я доложил и объяснил что происходит. Идя по знакомым коридорам я предался воспоминаням. Нахлынула меланхолия — последний раз меня вели