было вопроса, только готовность. Мы оба знали: сейчас не время для слов. Рядом с ним на панели мигал тусклый жёлтый индикатор — система охлаждения одного из контуров уже работала на грани, и специалист краем глаза то и дело косился на него, будто мог усилием воли заставить его погаснуть. Хотя ведь и правда мог, магия была способна на многое, вот только запасы маны у моих магов не бесконечная, приходилось идти на компромиссы.

Мы пересекли линию фронта и оказались на стороне своих союзников — и это изменило всё. Теперь мы могли не опасаться удара со всех сторон: перед нами была одна, единственная цель — враг. И мы смотрели на него не как на строй, а как на добычу.

На дисплее отображаль общая диспозиция флота и его преполаганмые действия. Как офицер высокого звания я имел доступ к полной картине предполагаемого боя. В прицельных системах вражеские корабли горели тревожными красными контурами, и каждый из них уже был помечен: кто — на таран, кто — под плотный огонь, кто — на абордаж. На экранах мелькали тонкие жёлтые линии упреждения — алгоритмы рисовали идеальные траектории, но мы не собирались следовать им до буквы. Мы собирались ломать эти линии, делать бой непредсказуемым.

Капитаны приняли приказ мгновенно — без лишних подтверждений, без формальных «есть». Они развернули корабли, и те, словно хищники, почуявшие слабину, рванули вперёд, врываясь во вражеский строй. Раньше мы использовали астероиды, чтобы оттолкнуться, швырнуть их во вражеские корабли, сбить прицел, создать хаос. Теперь мы стали использовать сами корабли как астероиды — тяжёлые, неумолимые, несущие разрушение. Каждый манёвр был рассчитан так, чтобы инерция работала на нас: резкий разворот, бросок вперёд, удар бортом — и тут же уход в сторону, чтобы не попасть под ответный огонь.

Мы использовали корабли врагов и союзников, как точку опоры для движения — прыжков или остановки. Различалась только манера взаимодействия — своим кораблям мы не вредили, а вот вражеским знатно доставалось. Нам не обязательно было добивать подранков — теперь мы не одни и союзники с радостью взяли на себя роль помощника. Все таки адмирал старый друг и знал, как распределить скудные силы наиболее эффективным способом.

Сначала мы били по щитам — короткими, плотными залпами лучевого оружия, чтобы пробить первый слой защиты. В рубке «Адарилового» экраны вспыхивали от помех, а искин Волк выкрикивал векторы, будто дирижировал оркестром разрушения. Я же отдавал приказы людям и искинам, мой голос звучал ровно, без надрыва, а пальцы летали по сенсорной панели с такой скоростью, что казалось, будто я не ввожу данные, а отбиваю ритм на невидимых клавишах.

Рядом со мной один из магов молнии щёлкал тумблерами, переключая питание между контурами, — его движения были доведены до автоматизма, и даже в этом хаосе он ни разу не ошибся. На его запястье слабо светился тонкий браслет-монитор: он отслеживал пульс и уровень стресса, и сейчас зелёная линия на нём едва заметно дрожала, но не выходила за пределы нормы — признак того, что человек держится. Все же маги тоже люди и тоже могут нервничать. Хотя мои маги были вампирами, но и они не бесчуственные.

Затем в дело вступали драконьи когти — длинные изогнутые. которые не просто пробивали броню, а впивались в металл, как к себе домой, разрывая стыки обшивки, вскрывая отсеки. Я видел, как один из кораблей врага вздрогнул всем корпусом, когда когти одной из лап вошли в стык между бронеплитами, — и в этот миг он перестал быть боевой единицей, превратившись в мишень. На тактическом экране метка этого корабля мигнула, сменив цвет с ярко‑красного на тусклый багровый, и система тут же подсветила новые уязвимости — будто сама смерть уже тянула к нему когти.

Но вражеский корабль боролся за свою жизнь. По внутренней связи пронёсся короткий, хриплый доклад с одного из кораблей: «Пробитие по левому борту! Щиты на 38%!» — и голос капитана звучал не испуганно, а с той самой холодной ясностью, которая появляется, когда понимаешь: отступать некуда.

После этого мы швыряли один вражеский корабль в другой — гравитационными захватами, мощными импульсами, даже простым инерционным тараном, если щит уже был пробит. Это ломало их строй, сбивало координацию, заставляло их тратить энергию не на атаку, а на удержание курса. На тактической схеме вражеские метки начали хаотично менять положение, теряя синхронность, — их флот рассыпался, как плохо сшитое полотно. Один из фрегатов попытался уйти по дуге, но его двигатели дали сбой, и он закрутился на месте, беспомощно размахивая антеннами, словно пытался ухватиться за пустоту. На экране рядом с его меткой вспыхнул маленький значок — сканирующая система зафиксировала разгерметизацию нескольких отсеков, и я на секунду задержал дыхание, будто сам почувствовал, как ледяной вакуум врывается внутрь.

«Драконы» скакали от одного корабля к другому, не задерживаясь ни на секунду. Они не давали врагу времени на перегруппировку, не позволяли восстановить щиты. Каждый манёвр был рассчитан до миллисекунды — искин «Волк» выдавал векторы, он работали на пару с Персефоной, а капитаны исполняли, и пространство вокруг превращалось в хаотичный танец смерти.

Наши корабли сотрудничали друг с другом, как пальцы одной руки: один отвлекал, второй пробивал, третий добивал. Поле боя превратилось в полнейший хаос — вспышки орудий сливались в сплошной световой шторм, грохот разрывов доходил до нас даже сквозь вакуум, передаваясь по корпусу вибрацией, которая отдавалась в костях, в зубах, в самом ритме сердца. Следить за всем на поле боя казалось невозможным — но мы не следили, мы чувствовали ритм боя, ловили моменты слабости и били туда, где больнее.

Мы вновь выпустили кучу истребителей из недр наших кораблей — и на этот раз они действовали иначе. Раньше мы бросали их на убой, как расходный материал, чтобы отвлечь, сбить прицел, пожертвовать ради главного удара. Теперь мы хотели добиться максимального КПД от каждого истребителя. Они стали осторожнее, хитрее, использовали рельеф поля боя — обломки, дымные завесы, даже тени от крупных кораблей. Они не лезли напролом, а искали слабые места: стыки щитов, открытые орудийные порты, повреждённые отсеки. Один из пилотов-нежитей умудрился провести звено сквозь плотный огонь, используя отражение от зеркальной поверхности повреждённого корабля, — и ударил точно в уязвимую точку, где щит уже мерцал, готовый погаснуть. Меня радовала моя нежить не была статична — она училась и становилась профессиональней, а не оставалась тупым мертвым мясом.

На канале связи голос искина прозвучал спокойно, почти буднично: